Путешествие в Турцию и Египет. Жизнь, нравы, обычаи - Евгений Львович Марков

молитва, вырвавшаяся разом из тысячи верующих грудей, делающаяся все тоньше, все легче и бестелеснее, все ближе к небу, по мере своего поднятия вверх, гигантские свечи, воздвигаемые целым народом в жертву своему Богу…

* * *

Мы возвращались в свой отель из цитадели уже совершенною ночью, при свете газовых фонарей. Весь оевропеившийся Каир был на улице. Дела кончились, и самый последний поденщик предавался теперь веселию. Яркие фонарики роями и гирляндами висят в каждой кофейне, в каждом ресторане. Все улицы Каира словно обратились теперь в одну сплошную кофейню, в одну всем открытую и ярко освещенную бальную залу. Стулья и столики заставили все тротуары, и везде сидит, пьет, курит, беспечно болтает и заразительно хохочет тысячеголовая праздничная толпа… Внутренность кофеен, магазинов, ресторанов видна как на ладони сквозь настежь открытые двери и окна, при этом ярком и щедром освещении… Нигде нет теперь тайны, ни за стенами, ни на языке. Публичный сад против нашего отеля был залит разноцветными огнями, кишел движением, звенел и гремел музыкой… По улицам текла взад и вперед одушевленная пестрая толпа, словно продолжавшая прерванную пляску и недоконченные песенки увеселительного сада. Казалось, целый город весело кружился, болтал и пел в этом безостановочном круговороте шумной толпы.

Мы соблазнились все охватившим потоком веселья и зашли в сад. Там настоящие тропики: панданы и баобабы, и Бог знает еще что! Египетская оглушительная музыка дудит в китайском павильоне, гроты с таинственным освещением и таинственными нишами, озеро с челноком для поэтических прогулок счастливых пар, и везде фонари, один затейливее другого, и везде разодетая, двигающаяся толпа, оркестры музыки, освещенные буфеты… И все дрожит и отражается, опрокинувшись навзничь, люди и деревья, скалы и беседки, в черных омутах неподвижного прудка…

Видно, нет больше «египетской работы», нет больше «египетских казней», мерещилось мне, когда я проталкивался сквозь гуляющие толпы, а есть только Египет веселой, беспечальной жизни, земной рай с вечным летом, обильно насыщенный водою и солнцем, кишащий плодами и цветами, где не требуется человеку ни печки, ни шубы, ни говядины, ни водки и где он босой, в одной простыне на плечах, может быть всю жизнь счастлив горсточкой фиников да дымом своего кальяна, запитым глотком грошового вина в веселой компании, при оглушительных звуках дарового барабана…

В отеле нашем громадная столовая уже совсем опустела, и мы вышли на открытую террасу.

Глубокое, темно-синее небо, какого никогда не знает наш бледный и мутный горизонт, опрокинулось над веселившимся городом высоким неохватным куполом, и на этом как бархат мягком и густом фоне горели резко и ярко, будто крупные дорогие алмазы в черной оправе, светом, непривычным северному глазу, чудные звезды ночи.

Одинокая, стройная пальма стояла рядом с балконом, уходя далеко выше труб многоэтажного дома и купая свою зубчатую шапку в синих пучинах ночи. Я смотрел сквозь просветы ее листьев и еще глубже ощущал недосягаемость звездной бездны, сиявшей там, наверху над тьмой ночною.

Грозный Бог Иакова и Авраама, казнивший нечестие фараонов, казалось, смотрел оттуда, с этих недоступных высот, этими миллионами сверкающих зениц, на эту жалкую суету человечества, пляшущего, как в библейские дни, вокруг своих золотых тельцов, и безмолвно готовил ему заслуженную им участь.

На меня вдруг повеяло могучими поэтическими легендами Библии, и сердце мое, насытившееся впечатлениями роскоши и суеты Нового Вавилона, неудержимо взалкало суровых пастушеских пейзажей Палестины, давно поджидавшей меня впереди.

XIII. Поездка к развалинам Мемфиса

Дервиши, едящие скорпионов. – Пальмовые леса. – Холмы древнего Мемфиса. – Деревушка Митрахени. – Колосс Рамзеса. – Озеро Ахерузское. – Связь Мемфиса с греческой мифологией. – Царство Тифона.

В Саккару уже нельзя ехать в коляске; мы решились нанять ослов в Бедрашейне, а до Бедрашейна отправились из Гизы по железной дороге. Движение тут самое оживленное, масса пассажиров, масса товаров, толкотня, крик, шум, как на всех базарах Египта. Большие без всякой церемонии колотят мальчишек, полицейские так же бесцеремонно колотят народ, и никто не обижается, все несут свой жребий беспечно и весело и будто шутя принимают толчки и тычки. Понятие о чести и личном достоинстве так ведь условно! Среди общей сутолоки желтых, коричневых, бурых, черных и белых лиц во всевозможных тюрбанах, ермолках и повязках, в куртках и халатах всех цветов, нас особенно заняла кучка чернобородых и черноглазых арабов в черных чалмах и черных рясах. Этот глубоко траурный подбор одежд и лиц выделял суровых бородачей из всей этой пестрой и яркой толпы в какое-то особенное, ни на кого не похожее, от всех сторонящееся племя.

– Что это за монахи, Рамадан? – спросил я своего проводника.

– Мусью, это не монахи, это дервиши, которые едят скорпионов и наносят себе ножами глубокие раны, – ответил мне Рамадан. – Они очень богомольные, но с ними никто не водится, потому что как же водиться с людьми, которые пожирают такую нечисть?

* * *

Рамадан закупил нам все необходимое для путешествия: вино и прохладительные воды, плоды и закуски; один из осликов пошел под наш багаж, а на трех остальных расселись мы с Рамаданом. Было еще довольно рано, но солнце уже пекло без милосердия.

Молодой веселый негритенок, губастый, как обезьяна, с белыми глазами и белыми, вечно оскаленными зубами, черный, как сапог, с худыми лоснящимися голенями, с узкими морщинистыми ступнями обезьяны, бежал босой перед моею женою, таща за уши ее ослика. Он был франт, как все негры, и из-под его коротенького синего капота, распахнутого на груди, ярко выделялась на фоне черного тела белая рубашка, украшенная двумя рядами черных пуговок. Ничего они так не любят, эти вороные люди, как белый цвет. Выносливость их изумительна. От Каира до Гизы он бежал босой, теперь бежит босой по песку от Бедрашейна до Саккары и босой же, по тому же песку, возвратится из Саккары в Бедрашейн. Пятки его заросли сплошными мозолями, как подошва верблюжьей ноги, и они ступают ими на горячий песок, на острые камни, словно обуты в какую-нибудь непроницаемую обувь.

От самого Бедрашейна идут пальмовые леса, и даже раньше, от Гизы до Бедрашейна они провожают железную дорогу.

Покойный Мухаммед Али, заботливый хозяин Египта, насадил множество пальмовых лесов по берегам Нила и в разных удобных к тому местностях Египта. Теперь это уже старые леса огромной высоты. Они оказали чудодейственное влияние на климат Египта, так что теперь ядоносное дыхание хамсина, «ветра 50 дней», далеко уже не так губительно для людей и полей. Роскошная хлебная житница стелется везде кругом нас, за этими лесами и даже под этими