Путешествие в Турцию и Египет. Жизнь, нравы, обычаи - Евгений Львович Марков

Пальма в больших лесах не производит впечатления стройности и гибкости, как это представляется по привычке нашей фантазии. В этом отношении поэты ввели нас в некоторое заблуждение. Мне, напротив того, пальмы кажутся исполненными непоколебимой крепости. Их чешуйчатый ствол словно выточен из камня и покрыт сплошною скульптурою пестрых и сложных каменных арабесков. Оттого-то пальма с глубочайшей древности взята за образец опоры. Смотря на колонны древних дворцов и храмов, особенно храмов Египта, Ассирии, Финикии, постепенно утончающиеся кверху, с капителями из громадных каменных листьев, вы сейчас же узнаете граненый, будто в форму отлитый, неподвижный и прямой, как стрела, ствол финиковой пальмы, с ее венцом перистых ваий наверху – этот доисторический природный первообраз всякой колонны, очевидно, служивший в былые времена обычною поддержкою потолков.

Среди сухой каменистой почвы, засыпанной песками, ствол пальмы поневоле усвоил себе этот сухой и безжизненный, словно каменный характер, поневоле ощетинился зубчатыми шероховатыми чешуями, протискиваясь с таким трудом из далекой глуби земной, где его корни отыскивают таинственно схороненную воду, в горячий воздух пустыни; поневоле поднял на недосягаемую высоту, унес в прохладные воздушные слои, подальше от смертоносного дыхания песков, драгоценную святыню своих листьев, этот роскошный букет громадных опахал из зеленых страусовых перьев, веющих над томящеюся в зное землею, в недрах которого, им защищаемые и прохлаждаемые, зреют до своего часа могучие питательные кисти плода, дающего жизнь всему человечеству пустыни.

Неподалеку от Мемфиса уже начинает чувствоваться приближение к царству песков. Все тише и труднее ковыляют на своих сухопарых ножках бедные ослики. Все отчаяннее разевает свой губатый рот белозубая черная обезьяна.

– Га-га-га-га! – резко раздается по полю его дикий крик.

Иногда он крякает настоящею уткой, не узнаешь голоса человеческого.

– Кря-кря-кря!..

Иногда шипит, как гусь: с-с-с-с!..

И ослы понимают его, как своего брата, подбадриваются, бойчее семенят своими крошечными попытками, пускаются в гору трясучею рысцой. Ничего нет хуже этой убийственной рыси, особенно если ослик зарысит невзначай прежде, чем вы успеете сготовиться.

* * *

Громадные черно-бурые холмы щебня, раскинутые на далеко кругом, куда только глаз хватал, показались вдруг перед нами. Огромные кубы гранита, обломки колонн и статуй торчат кое-где из этого тысячелетнего мусора.

Мы словно въезжаем в необъятное пожарище, испепелившее не только жилища людей, но даже самые камни земли. Так все в этом хаотическом разрушении покрыто копотью веков.

Это все, что осталось от Мемфиса, старшего брата стовратных Фив, самой древней столицы древнейшего из царств, которого фараоны царили над Египтом несколькими тысячелетиями раньше Иосифа и Моисея, который покрывал некогда десятки верст своими дворцами и храмами. Прах его в течение нескольких столетий расхищали три города, возникшие в преемство ему и из костей его: Александрия, Новый Вавилон и Каир. Из разрушенных монументов Мемфиса были построены все знаменитые здания их, их боевые ограды, форумы и храмы.

Да и как было не соблазниться этим лежавшим у всех под рукою даровым строительным материалом редкой ценности и несокрушимой вечности.

На могилах древнего города вырос теперь целый тенистый пальмовый лес, словно добрая мать-природа хотела прикрыть этим целомудренным зеленым покрывалом наготу посрамленного и оскорбленного праха великого старца. Вместе с лесом выросла на этих могилах и арабская деревушка Митрахени, как лишайник на поваленном дубе, такая же черно-бурая, такая же закопченная и пыльная, как те кучи мусора, из которых возникла она и с которыми ее жалкие глиняные лачужки теперь смешиваются в одну неразличимую вереницу темных холмов, покрытых разрушением. Ведь и на зеленом листе родятся и живут такие же, как лист, зеленые тли, ведь и на темной коре дерева гнездятся и ползают грызущие ее жучки, точащие ее червячки того же не различимого от нее цвета.

Развалины Мемфиса. Фото начала XX в.

Мы сошли с осликов и несколько часов пробродили по развалинам, в отрадной тени высоких пальм. Впереди нас, по тому же лесу, среди тех же развалин, уже разъезжали верхами какие-то три туриста-англичанина.

Кажется, вся почва тут из обломков статуй, колонн, карнизов. Даже там, где мать-земля успела затянуть все зеленою травою, стоит только воткнуть палку или ударить лопатою, чтобы наткнуться на какой-нибудь низвергнутый в прах памятник былого. Обломки торчат отовсюду, из-под корней деревьев, со дна ям, под песком дороги; словно им хочется выползти на свет Божий из-под толщ земли, из-под насыпей мусора, где больше невмоготу лежать им, раздавленным и придушенным, и рассказать живому человеку про все былые обиды и про свою бывшую славу.

Арабы деревушки Митрахени, этой нищенской наследницы роскошной столицы фараонов, постоянно торгуют древностями, которые они тут откапывают на каждом шагу. То, что найдено здесь до сих пор путешественниками и учеными, конечно, ничтожная доля тех сокровищ археологии, которыми полна эта необъятная историческая могила, хотя вследствие громадности обхвата ее она дала пока очень небогатую добычу. Даже поверх земли еще валяется множество обломков.

Мы обошли далеко не все холмы, даже далеко не половину их, и все-таки видели несколько обломанных статуй, сидячих и стоячих, вырубленных из гранита и базальта, саркофаги со скульптурными изображениями, осколки колонн и проч. Один саркофаг, еще не вынутый из ямы, совершенно цел, на нем высечена барельефом фигура бородатого плечистого мужчины с обычною копною волос на голове и около него другая крошечная фигурка. Очевидно, здесь был погребен отец вместе с сыном. Это не помешало, однако, туземным проводникам нашим уверить нас, будто откопанный саркофаг – гроб египетской царицы.

Самый интересный предмет среди развалин Мемфиса – это колосс одного из Рамсесов, из бледного гранита, лежащий теперь в довольно глубокой яме. Колосс повержен лицом вниз, затылком кверху, но несколько набок, так что черты лица его вполне видны. Он действительно огромных размеров. В одной руке его более пяти аршин длины. В руке этой печать с иероглифами. Иероглифами же сплошь покрыт и пояс, охватывающий каменный стан. Египтологи прочли на печати имя Аман-Маи-Рамсеса[46]. Ноги колосса отломаны, уцелели только гигантские ляжки. Вся статуя была не менее семи сажен высоты. Голова его в обычном египетском уборе: огромная куча курчавых волос, шалашом облегающих череп, огромные, словно звериные, уши и шлем сверху. Грудь одета в броню, на руках браслеты. Пропорциональность и анатомическая правильность всех частей этого исполинского тела поистине изумительны. Царственная мощь и достоинство проступают в каждом мускуле его, в каждой черте его властительного и строгого лица.

Колосс был открыт еще в 20-х годах нашего