Путеводитель по Шекспиру. Греческие, Римские и Итальянские пьесы - Айзек Азимов

Цезарь становился слишком честолюбивым, а это грозило безопасности Рима. Брут говорит (причем довольно убедительно):

Цезарь любил меня, и я его оплакиваю; он был удачлив, и я радовался этому; за доблести я чтил его; но он был властолюбив, и я убил его.

Акт III, сцена 2, строки 24–27

Затем Брут выполняет свое обещание предоставить слово Марку Антонию. Снова демонстрируя роковое тщеславие, он приказывает толпе слушать Антония и быстро уходит, убежденный, что сумел отвратить толпу от Цезаря и привлечь ее на свою сторону; что бы ни сказал Марк Антоний, это дела уже не изменит.

«А Брут ведь благородный человек…»

Стоя над трупом Цезаря, Марк Антоний спокойно начинает один из самых знаменитых монологов, написанных Шекспиром. (Что бы в действительности ни сказал Антоний – а видимо, слова его были доходчивыми, поскольку впоследствии они позволили ему завладеть Римом, – трудно поверить, что он смог подняться до гения Шекспира, написавшего эту речь.) Он начинает:

Друзья, сограждане, внемлите мне.

Не восхвалять я Цезаря пришел,

А хоронить.

Акт III, сцена 2, строки 75–76

Антоний признает, что если (если!) Цезарь был честолюбив, то это и в самом деле было преступлением и он был наказан за это. Выполняя данное Бруту обещание, он объясняет, что говорит с разрешения заговорщиков, после чего хвалит их:

Здесь с разрешенья Брута и других, —

А Брут ведь благородный человек,

И те, другие, тоже благородны, —

Над прахом Цезаря я речь держу.

Акт III, сцена 2, строки 83–86

Он на разные лады повторяет фразу: «А Брут ведь благородный человек», хваля последнего именно так, как нравится Бруту, и без конца называя его честным и благородным. Но это искусное повторение, становясь все более насмешливым, постепенно доводит толпу до исступления и в конце концов превращается в оскорбление.

Говоря короткими и быстрыми фразами, как будто он задыхается от чувств, Марк Антоний опровергает обвинение Цезаря в честолюбии:

Он был мне другом искренним и верным,

Но Брут назвал его властолюбивым,

А Брут весьма достойный человек.

Гнал толпы пленников к нам Цезарь в Рим,

Их выкупом казну обогащая,

Иль это тоже было властолюбьем?

Стон бедняка услышав, Цезарь плакал,

А властолюбье жестче и черствей;

Но Брут назвал его властолюбивым,

А Брут весьма достойный человек.

Вы видели, во время Луперкалий

Я трижды подносил ему корону,

И трижды он отверг – из властолюбья?

Но Брут назвал его властолюбивым,

А Брут весьма достойный человек.

Акт III, сцена 2, строки 87–101

Конечно, аргументы Антония – чистой воды демагогия. Под «честолюбием» Брут имел в виду желание Цезаря стать царем, а все, что говорит Антоний, не опровергает этого желания. Цезарь мог оставаться верным другом и притом лелеять план о получении царской короны. Он мог жертвовать в общественную казну деньги, полученные в качестве выкупа, и жалеть бедняков, но лишь с целью таким образом приобрести корону. Если он отказывался от короны, то только с целью принудить толпу настаивать на ее принятии, и жалел о том, что его план не удался.

Но конечно, все это не имеет значения. Искусно составленная речь Антония буквально гипнотизирует своей силой и убеждает даже современную публику, которая ранее была готова сочувствовать Бруту.

«…То завещанье»

В толпе начинается волнение, и Марк Антоний легко улавливает это. Пора сделать следующий шаг: воззвать к человеческой алчности. Он говорит:

Вот здесь пергамент с Цезаря печатью,

Найденный у него, – то завещанье.

Когда бы весь народ его услышал, —

Но я читать его не собираюсь, —

То раны Цезаря вы лобызали б…

Акт III, сцена 2, строки 130–134

В промежутке между убийством и похоронами Антоний тоже не дремал. В ночь после убийства, заключив временное перемирие с заговорщиками, он провел решающую акцию: захватил казну, которую Цезарь собрал для готовившейся войны с парфянами, и убедил Кальпурнию допустить его к бумагам Цезаря, среди которых лежало завещание.

Деньги могли пригодиться для подкупа сенаторов и вербовки солдат. А завещание пригодилось уже сейчас.

Естественно, стоило Антонию упомянуть о завещании и отказаться прочитать его, как толпа потребовала, чтобы завещание прочитали. Антоний отнекивается, но чем больше он старается, тем настойчивее желание толпы. Артистически выбрав подходящий момент, Антоний объясняет причину своего отказа:

Боюсь обидеть тех людей достойных,

Что Цезаря кинжалами сразили.

Акт III, сцена 2, строки 153–154

Человек из толпы тут же с жаром восклицает:

Достойных? Нет, предатели они.

Акт III, сцена 2, строка 155

Повторение любимой Брутом похвалы начинает вызывать ненависть. Другой человек из толпы кричит:

Они злодеи, убийцы. Читай же завещанье.

Акт III, сцена 2, строка 156

«Нервиев…»

Марк Антоний уже привлек толпу на свою сторону, но этого недостаточно. Ее нужно довести до исступления. Он спускается с трибуны, просит людей подойти к трупу и поднимает тогу, которая была на Цезаре в день убийства:

Вы эту тогу знаете; я помню,

Как Цезарь в первый раз ее надел:

То было летним вечером, в палатке,

В тот день, когда он нервиев разбил.

Акт III, сцена 2, строки 172–175

Нервии – свирепое галльское племя, жившее на территории современной Бельгии. Цезарь разбил нервиев в 57 г. до н. э. Этот искусный ход заставляет толпу вспомнить о победах Цезаря не над римлянами, а над варварами-галлами (которых римляне люто ненавидели, помня древнюю осаду галлами Рима в 390 г. до н. э.).

Конечно, этот пассаж не имеет ничего общего с реальностью. Марк Антоний не мог помнить вечер того дня, когда Цезарь победил нервиев, так как прибыл в Галлию через три года после этого события. Кроме того, вряд ли Цезарь надел в день собственной коронации тогу, которую носил тринадцать лет назад. Судя по тому, что мы знаем о Цезаре, он был щеголем и тщательно заботился о своей внешности.

Однако ход эффектный, и Марк Антоний мог бы им воспользоваться, не заботясь о точности, – конечно, если