Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

характер исключали его как потенциальный источник дипломатических проблем. Напротив, его массовое внутреннее потребление создавало образ гордости и идеологического самоутверждения, который заставлял задуматься о стойкой позиции в отношении внешнего воздействия даже перед лицом всемогущего нового союзника.

Эта стратегия «двойного дискурса» и дифференцированного подхода ко внешней и внутренней сферам должна была стать, по сути, одним из ключей к политическому равновесию диктатуры с 1950-х и вплоть до 1960-х годов. Подчинение требованиям американской сверхдержавы, а также, как мы увидим, требованиям других участников международного сообщества, таких как многосторонние экономические организации или Организация Объединенных Наций в области деколонизации, было образцом реальных действий режима, что тем не менее сочеталось с целым рядом жестов самоутверждения. Направленные на то, чтобы угодить католической церкви и фалангистам, а также общественному мнению, не имеющему доступа к другим источникам информации, кроме официальных, эти сенсации были сосредоточены, в частности, на прошлых связях с осью и опыте «голубой дивизии», которые вызывали смущение в любой другой стране Западной Европы и которыми Испания хвасталась с надлежащей периодичностью. Вот почему, если привести лишь несколько примеров, Муньос Грандес щеголял Железным крестом на каждой из своих встреч с американскими военными; бельгийскому правительству не только было отказано в неоднократных просьбах об экстрадиции в Бельгию Леона Дегреля, но последний как ни в чем не бывало появлялся в светском разделе ABC; а Карл Шмитт был избавлен от академического остракизма после допроса на Нюрнбергском процессе и даже получил приглашение выступить с лекцией по антипартизанской борьбе на кафедре генерала Палафокса Университета Сарагосы, города, в котором размещалась Главная военная академия (AGM) и одна из баз Соединенных Штатов[624].

Однако порой диктатуре оказывалось крайне сложно поддерживать согласованность между этим «публичным дискурсом», свойственным подчиненной нации, и «дискурсом скрытым», который ставил под сомнение эту позицию. Тогда возникали громкие диссонансы, которые свидетельствовали о фальшивости франкистского нарратива[625]. В этом плане уже возникли проблемы, например, из-за противоречий, вызванных переговорами с преимущественно протестантской державой, во время которых подчеркивался национал-католический характер режима. Весной 1952 года, после того как во всех севильских церквях было зачитано пасторское послание воинствующего кардинала Педро Сегуры «Тем, кто стоек в вере», широко известное как проповедь «Долларов ереси», настроение прихожан поднялось настолько, что группа молодых людей решила поджечь лютеранскую часовню, расположенную на улице Релатор, недалеко от базилики Ла-Макарена. Аналогичные инциденты произошли несколькими днями позже в городе Бадахос. Как президент Трумэн, особенно критически, как мы видели, относившийся к отсутствию религиозной свободы в Испании, так и широкие американские круги подняли крик до небес, и диктатуре пришлось произвести несколько арестов и внести поправки, которые были негативно восприняты католическим фундаментализмом, считавшим себя неуязвимым.

Однако самый наглядный эпизод произошел в Мадриде в январе 1954 года. Сообщение о визите недавно коронованной Елизаветы II на Гибралтарскую скалу вызвало обоснованно, как полагали ее участники, гневную демонстрацию студентов в центре столицы, организованную SEU, с конечной остановкой перед посольством Великобритании, куда должен был даже подъехать грузовик с мусором, который надлежало швырять в такт крикам «Гибралтар испанский!». Любопытное совпадение: в то время как министр иностранных дел встречал студентов перед дворцом Санта-Крус, британского посла успокаивал по телефону министр внутренних дел. Опасаясь, что ситуация выйдет из-под контроля, последний попытался разрешить противоречия, и «без предварительного уведомления конная и пешая полиция, которая охраняла официальное мероприятие, без лишних раздумий атаковала демонстрантов… Началась суматоха, паника и ожесточенные избиения дубинками, наконец некоторые из самых стойких отреагировали и вступили в ожесточенную схватку со своими охранителями. Содержимое грузовика использовалось совсем по другому назначению, чем предполагалось заранее. Вскоре он опустел». Несмотря на то что впоследствии испанское консульство в Гибралтаре было закрыто, ощущение того, что их «прискорбно предали», полученная взбучка и, прежде всего, «абсолютно искаженная версия событий», опубликованная на следующий день в газете Arriba, стали для многих из этих студентов поворотным моментом в отношении доверия профсоюзу фалангистов и самому режиму Франко[626].

Фалангистская весна

То, что произошло в тот день в Мадриде, не было заурядным событием, поскольку главным элементом идеологического самоутверждения и политической сингуляризации диктатуры было прежде всего сохранение единой партии – название Национальное движение еще не получило широкое распространение – FET и JONS. В начале 1950-х годов фалангизм не просто выжил, но и вновь обрел политическую значимость.

Делал он это по прямому желанию Франко, который никогда не забывал, что фаланга представляет собой незаменимую опору режима как сама по себе, так и благодаря своей роли противовеса монархическим кругам и церковной иерархии, весьма воодушевленной успехом конкордата. Таким образом, в дополнение к вышеупомянутому восстановлению министерского ранга SGM и его включению в правительственный доклад, который защищал переговоры с Ватиканом, диктатор умножил жесты и заявления, обращенные к голубой галерее. Например, в годовщину расстрела Хосе Антонио в 1950 году на Франко была фалангистская форма национального лидера, а во время визита в Гранаду в октябре 1952 года он провозгласил, что «фаланга необходима в жизни Испании и с распростертыми объятиями ждет всю Испанию»[627].

Но делал он это, опираясь на собственную институциональную мощь и поддержку своей партии, численность которой в начале десятилетия составляла около девятисот тысяч человек. Сегодня большинство из них воспринимается как группа циников или пассивных членов, которые более или менее автоматически включались в партийные списки. Всего этого действительно было в избытке, особенно на высоких должностях. Однако, как признавалось в неизменно скептических отчетах британского посольства – и регулярно доказывалось в виде камней, – в рядах фаланги также существовала значительная масса преданных своему делу боевиков, которых называли «профашистски настроенными фанатиками», которые верили партийным лозунгам и считали, что пришло время их реализовать и заявить о себе. Неудивительно: период изоляции был преодолен, сумев сохранить практически всю свою организационную схему, медийную власть и территориальную структуру. Более того, в те годы ответственные должности начинали занимать представители поколения, уже полностью социализированного в этих органах, и по убеждениям или из корысти – в дипломатических документах те и другие упоминались как «доктринеры – социальные реформаторы» и «эгоистичные оппортунисты» – членство в фаланге было вполне выгодно. По словам Мигеля Анхеля Руиса Карнисера:

«Быть фалангистом означало кричать (громко) на улице, когда никто не кричит, иметь более или менее престижную, а главное, надежную должность, быть верным сторонником пребывания Франко у власти и, конечно же, 18 июля – даты наибольшего воздействия на народ. […] Сферы влияния, власть и возможность присутствия в повседневной жизни населения у фалангиста очень велики»[628].

Как и в каждом случае, когда они чувствовали себя политически уверенно, теоретики-фалангисты вскоре возобновляли свой проект единого интеллектуального сообщества. Помимо прочего, для этого у них