Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

где присутствовали 150 000 человек и главы государства, фалангизм почувствовал необходимость перенести эту демонстрацию силы на улицы города, который он никогда не чувствовал по-настоящему своим. С неистовым фашистским динамизмом описывал это Хосе Луис Гомес Тельо:

«Без чьего-либо приказа […] внезапно стремительным рывком было поднято знамя, которое держал маленький товарищ по Молодежному фронту […] старый крестьянин держал за руку бывшего командира эскадрильи, на груди которого сверкали медали за две войны […] они выстроились в единую линию – три поколения в одном строю – голубые рубашки, плащи кастильских земледельцев, костюмы штатских, военная форма, нарукавные повязки гвардии Франко, молодые священники – истинная Испания образовала плотную цепь, волну, к которой в считаные минуты примкнула толпа […] будьте осторожны те, кто думал о спящей фаланге»[636].

Однако ни хвастливая журналистика, ни литература о крестовых походах, ни даже обычная фалангистская смесь того и другого больше не были единственными жанрами, культивируемыми молодыми партийными руководителями. Как мы указывали ранее, в отличие от нехватки кадров в первой фаланге, из FCPE Центрального университета и IEP к тому времени вышли первые выпускники – экономисты, социологи, специалисты по административному праву, торговле и другие эксперты, которые теперь требовали поставить свои знания на службу Движению и государству[637]. В этой связи среди решений, принятых конгрессом, особое внимание уделялось экономическим и налоговым вопросам. Решения по ним были разработаны амбициозной группой, которой Исмаэль Эрраис поручил вести экономический раздел ежедневной газеты Arriba под руководством Хуана Веларде Фуэртеса и Энрике Фуэнтеса Кинтаны, для которых была очевидна

«срочность создания „рынка“ за счет увеличения потребительских возможностей [и] лучшего распределения текущего национального дохода […] за счет реформы налоговой системы с уменьшением налогов на потребление и увеличением налогов на ренту и наследство. Политика жестких санкций в отношении тех, кто обманывает Министерство финансов, может стать необходимой компенсацией за сокращение налоговой базы»[638].

Хотя кейнсианское звучание подобных утверждений могло бы заставить задуматься о социальной политике демократических стран, речь шла скорее о чистой фалангистской последовательности. Стратегия национализации масс и активная внешняя политика, то есть политика химически чистого фашизма, были невозможны без сильного государства. И не было другого способа добиться этого, кроме как увеличить свои ресурсы, для чего требовалось собрать больше налогов. Беглый просмотр любого из печатных органов, которые SEU щедро спонсировал в эти годы, таких как La Hora, Alférez, Laye и Alcalá, не только показывает схожую степень обеспокоенности «социальным вопросом», как его стали называть, и ролью, которую государство должно играть в национальной экономике: все они приходят к очень похожим выводам о перераспределении[639].

Перед режимом вновь встала серьезная проблема «двойного дискурса». Его юным детенышам нужно было объяснить, что «имперские маршруты», «Родина, хлеб и справедливость» и национализация банков – все это прекрасно, как лозунги, которые можно скандировать на лагерных кострах Молодежного фронта, но к ним не следует относиться так уж серьезно. По словам Роберта О. Пакстона, «ни в одной области предложения первоначального фашизма не отличаются от поведения фашистских режимов на практике больше, чем в экономической политике»[640]. Амбициозные стремления к налоговой реформе и социальной справедливости, продвигаемые группой экономистов из Arriba, неизбежно должны были столкнуться с реальностью диктатуры и послевоенного периода. Гражданскую войну выиграли не для того, чтобы в итоге заплатить прямые налоги, с помощью которых можно было финансировать общественные услуги для народных классов, как это было определено западноевропейской социал-демократической и христианско-демократической моделью. Режим Франко не первым столкнулся с этой проблемой. С середины XIX века обсуждение прогрессивности налогообложения приводило к яростным дискуссиям и заканчивалось провалом любых попыток модернизации в демократическом ключе, неспособных убедить традиционные элиты, что котировка – единственный способ избежать конфликта. Как только империалистические амбиции были подавлены поражением оси и антикоммунистическое сдерживание обеспечено пактом с Соединенными Штатами, диктатура ограничилась продолжением светской асимметрии: она была одной из немногих европейских стран, в которых подоходный налог практически отсутствовал.

Подобно «сочувствующим» на интеллектуальном фронте, группа экономистов-фалангистов изначально полагала, что выиграла партию. В рамках налоговой реформы, которую готовило Министерство финансов – с учетом того, что за десять лет уклонение от уплаты налогов увеличилось на 30 %, вопрос заключался не в том, следует ли изменять систему сбора, а в том, в каком смысле это следует делать, – они добились, что было отклонено первое предложение, которое еще больше благоприятствовало банковскому сектору и частным инвестициям, разработанным главой технического кабинета Хосе Марией Наарро Мора. Чтобы заменить его, Франсиско Гомес де Льяно решил полностью пересмотреть свой подход и положиться на декана FCPE и члена IEP Мануэля де Торреса, чьи взгляды совпадали, по крайней мере теоретически, с амбициями Движения.

Однако, когда в конце 1954 года был принят закон о реформе подоходного налога, а также правила его применения, это вызвало разочарование у экономистов Arriba. К щедрости налоговой амнистии, предусмотренной законодателями, присоединялось восстановление оценки доходов через «внешние признаки» богатства, механизм, который делал очевидными недостатки в управлении и отсутствие воли, чтобы проводить реальную работу инспекции. Как будто этого было недостаточно, установленные критерии освобождения от уплаты налогов также не отличались жесткостью, как повторял Хуан Веларде в серии горьких редакционных статей, которые в то же время составили точный портрет «Уродливой буржуазии», написанный Мигелем Эспиносой:

«…с тремя служанками, домом в Серрано стоимостью 500 песет в месяц и двумя автомобилями объемом 10 куб. см с налогоплательщика взимают совокупный доход в размере 105 000 песет (лимит освобождения от налога составляет 100 000 песет), из которых он может вычесть треть как личный трудовой доход и 10 000 песет на ребенка […] есть много тех, кто не подал налоговую декларацию. И, похоже, есть много тех, кто подал фальсифицированные налоговые декларации […] плохие испанцы и плохие католики»[641].

Финансовое фиаско (следуя традиции, Гомес де Льяно безуспешно ходатайствовал о его замене) было всего лишь еще одним звеном, как и протест в Гибралтаре, в цепи разочарований, которые новые поколения студентов университетов копили на протяжении многих лет в связи с режимом. Контраст между идеологической обработкой революционных качеств молодежи и «консервативным, старческим недоверием ко всем формам молодежного самовыражения», как констатировал Хуан Ф. Марсаль перед лицом практики, закрепленной в терминах 18 июля, со всем ее бременем политической и социальной ригидности, сеял первые сомнения среди детей победителей. В этой связи очевидна параллель с тем, что происходило в фашистской Италии при участии молодых людей, «духовно оснащенных для того, чтобы быть штурмовиками», как вспоминал Индро Монтанелли, но которым приходилось довольствоваться «ролью швейцарских гвардейцев установленного порядка»[642].

Защищенные отсутствием цензуры, а также своим миноритарным характером,