Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

Однако всего три года спустя два важных для режима Франко события позволили TVE начать использовать свои возможности на полную мощность. Первое носило принципиально внутренний характер: это было открытие Долины Павших. Оно отмечалось 1 апреля, в двадцатую годовщину Победы, накануне же в алтарь базилики из Эскориала перенесли останки Хосе Антонио Примо де Риверы. На этот раз, однако, факелы уступили место большому параду техники, в котором приняли участие несколько съемочных групп кинооператоров и передвижная установка, что сделало возможным, как мы уже объявляли, провести первую прямую трансляцию в истории сети[655].

Второе было призвано проецировать внешнюю нормализацию диктатуры: визит в Испанию президента США Дуайта Д. Эйзенхауэра. Это произошло 21 и 22 декабря и было предметом пристального внимания, которое достигает своей кульминации во время автомобильной прогулки вместе с Франко по центру столицы и знаковому прощальному объятию между ними на взлетно-посадочной полосе аэродрома Торрехон-де-Ардос. Оба события были запечатлены парой съемочных групп и дюжиной операторов, мобилизованных по этому случаю TVE, быстро переданы студии Miramar в Барселоне, созданной всего несколькими месяцами ранее и представляющей собой единственный центр производства, альтернативный контенту, транслируемому из Мадрида, перезаписаны кинетоскопом, предоставленным в аренду итальянским телевидением, и доставлены самолетом в Марсель, где их можно было проявить и смонтировать, чтобы через Париж в тот же вечер транслировать по сети Евровидения[656].

Сами по себе эти события не представляли ничего принципиально нового. По логике вещей, монументальность Долины Павших превосходила масштаб архитектурных сооружений послевоенного периода, но воспоминание о победе и чрезмерные попытки связать ее с великими событиями имперской эпохи – аналогии с Филиппом II и строительством Эскориала очевидны – были постоянным явлением режима с момента его утверждения, как и ритуалы поминовения мучеников крестового похода, в частности, как говорилось в хоте, «лучшего человека Испании»[657]. Точно так же присутствие впервые на полуострове президента США представляло собой качественный скачок с точки зрения международного имиджа, но не переставало быть кульминацией формулы «визит», существующей в репертуаре стратегий Франко уже несколько лет. Что только что вошло в другое измерение, так это способ донести их до населения: освещение обоих событий превратило их в «телевизионные церемонии»[658].

Таким образом, телевидение демонстрировало свою идеальную адаптированность к обществу, которое оно само помогало перестраивать, выступая и как объект потребления и символ современности, и как механизм убеждения и идеологической обработки. По сравнению с традиционными печатными медиа телевидение передавало аутентичность. Эффект близости и непосредственной мгновенности трансляций создавал у зрителей ощущение активного участия в событиях, даже если они находились на сотни километров от места их проведения.

Начиная с этого момента ключом к взаимодействию с населением становились не живые встречи с харизматическим лидером на массовых мероприятиях, хотя они по-прежнему имели место, когда было необходимо продемонстрировать политическую силу, например, для встречи Эйзенхауэра, которую Франко назвал «настоящим плебисцитом и референдумом народа в поддержку моей внешней политики»[659]. Приоритетом отныне стала способность обращаться к населению и доставлять сообщения самым прямым и непосредственным образом. Сначала все еще в коллективной форме, транслируя эфир ставшим символом эпохи собраниям соседей вокруг единственного телевизора в доме или районе, в барах, кафе или деревенских телеклубах, созданных Министерством информации и туризма (MIT)[660]. Позже, когда покупка телевизора в рассрочку стала одним из главных обрядов посвящения для желающих вступить в средний класс – с четверти миллиона телевизоров в 1960 году, за десятилетие количество телевизоров выросло почти до шести миллионов, многие из которых были увенчаны куклой фламенко на вязанной крючком салфетке, – телевизор звучал в уединении гостиной одного из похожих на улей многоквартирных домов, которые размножались на окраинах крупных городов. Наподобие той маленькой квартирки, о которой мечтали Петрита и Рудольфо в незабываемом фильме, также снятом в 1959 году режиссером Марко Феррери, – в русле растущего индивидуализма и сокращения числа членов семьи[661]. Все это отражало экономические и идеологические процессы в стране на пути ее становления как общества потребления.

Опять же, ничто из этого не было уникальным только для Испании и не зависело исключительно от инициативы Франко. Распространение телевидения было общеевропейским явлением. Благодаря своей способности «собирать вокруг очага родителей и детей» телевидение даже получило одобрение папы Пия XII в его энциклике 1957 года Miranda prorsus[662]. В то же время ни экспериментальные демонстрации, ни первые проекты по созданию испанского телевидения, начавшиеся в начале 1950-х годов, не вызвали большого энтузиазма со стороны каудильо. Так, в своем рождественском послании 1955 года он однозначно предостерег испанцев от «распущенности телевидения», заявив, что есть «множество других нужд», требующих ресурсов, вместо того чтобы тратить их на технологию, которую он считал простым развлечением[663]. Однако Франко, как и во многих случаях до этого, прислушался к своим советникам и позволил продолжить проект тем, кто понимал, что «мощь телевидения неоспорима и должна быть поставлена на службу любым способом», как утверждал генеральный директор радиовещания Хесус Суэвос, открыто признавая, что он «всегда видел в радио и телевидении инструмент на службе Франко и Национальному движению»[664]. Эти принципы не изменились и с приходом в 1962 году в MIT Мануэля Фраги Ирибарне, который максимально оптимизировал использование ящика как инструмента культурного дирижизма, пассивного досуга и оправдания режима.

Таково было потенциальное идеологическое применение нового средства массовой информации, о которых не уставал говорить Пьер Паоло Пазолини, будучи, возможно, самым критически настроенным европейским интеллектуалом по отношению к смене парадигмы, вызванной появлением телевидения. По его мнению, культурная Унификация, которой так и не смог в полной мере достичь в Италии поверженный «фашизм фашистский», чьи организации не сумели полностью подавить все пространства свободы народных масс, теперь происходила под эгидой нового «христианско-демократического фашизма»: «Никакой фашистский центризм не смог сделать того, что сделал центризм потребительской цивилизации. […] Именно через дух телевидения виден дух новой власти». Если продолжать эту логику, вызывает озноб тот факт, что в Испании эпохи Франко не только разворачивалась эта новая форма медийной власти, но в значительной степени неизменными сохранялись старая репрессивная структура и система контроля единой партии[665].

Несмотря на все это, полагать, что испанское общество тех лет безапелляционно принимало пропаганду и решения режима, означало бы впасть в излишний детерминизм. На самом деле существовало множество признаков, указывающих на временные и, что важнее, доктринальные ограничения поверхностного консенсуса, достигнутого франкизмом в 1950-е годы. Например, 1956 год стал годом университетских волнений, которые продемонстрировали сложности диктатуры перед задачей справиться с нарастающим недовольством среди молодежи. Для самых трезвых сторонников режима ощущение анахронизма и истощения риторики победы было настолько очевидным, что в контексте открытия комплекса Долины Павших впервые прозвучали