Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

журналы и кружки SEU отражали это растущее недовольство, все еще бессвязное, выражавшееся скорее как критика конкретных недостатков, нежели вызов системе. Так, например, вел себя Хуан Антонио Бардем в отношении испанского кино, что неудивительно: это один из секторов, наиболее пострадавших от Соглашения с США. Так, представив «Смерть велосипедиста» в рамках кинематографических бесед, организованных Басилио Мартином Патино в Саламанке (1955), многообещающий режиссер поставил сокрушительный диагноз: «Нынешнее испанское кино: политически неэффективное, социально ложное, интеллектуально убогое, эстетически ничтожное, индустриально рахитичное»[643]. Также изначально отраслевым начинанием было создание священником-иезуитом Хосе Марией Льяносом Университетской службы труда (Servicio Universitario del Trabajo, SUT). Благодаря этой инициативе он пытался дать выход озабоченности студентов «социальным вопросом», что сопровождалось установлением контакта с реалиями мира труда – летом в трудовых лагерях, в кампании по распространению грамотности или так называемой воскресной работы в кварталах с наибольшим числом эмиграции. Вдохновленный феноменом французских и итальянских «рабочих священников», этот вид опыта, однако, мог быстро превратиться в школы идеологического инакомыслия, напрямую связанные с подпольными оппозиционными группами, как это было в случае с такими деятелями, как Хавьер Прадера, Альфонсо Карлос Комин и Хесус Лопес Пачеко[644].

Однако не все выпускники университетов пошли по пути, ведущему к отделению от режима. Многие руководствовались идеологическими убеждениями, личным расчетом или разумным сочетанием того и другого, и после тщательного изучения того, как все работало, выбирали путь, ведущий к верхним этажам здания на Калье-де-Алькала и к учреждениям диктатуры, которой они таким образом обеспечивали достойную смену политических кадров. Мы имеем в виду так называемое поколение SEU, также известное как поколение Фраги, поскольку оно было символически представлено активным галисийским политиком – последний сам был студентом FCPE и IEP в конце 1940-х годов, – и в котором были представлены ключевые личности 1960-х и 1970-х годов, такие как Родольфо Мартин Вилья, Хесус Фуэйо и Родриго Фернандес-Карвахаль. Лучше подготовленные технически и столь же циничные, как и исторические партийные лидеры, они посвятили себя обучению ремеслу под их крылом, ожидая, когда придет их время, приступить к обязанностям в правительстве[645].

На данный момент старой и официозной фаланге все еще было достаточно по-прежнему подпитывать ностальгию по победе и героизму своих безнадежных дел, которые, позволив ей снова пройти парадом по центру Мадрида, также обеспечили минуту славы Барселоне тех лет благодаря возвращению 2 апреля 1954 года бывших членов «голубой дивизии», которые все еще оставались заключенными в СССР. Поскольку любое событие можно было превратить в пропагандистский акт и демонстрацию силы с помощью масштабной мобилизации – и особенно после выступлений католиков и оппозиционных групп в столице Каталонии, – вместо незаметной репатриации по воздуху возвращение решено было обставить максимально театрализованно. В стране объявили выходной день, в полдень судно «Семирамис», спущенное на воду французским Красным Крестом, подошло к морскому фасаду города, заполненному возбужденной толпой – как изображено на последней фотографии Карлоса Переса де Росаса, который умер в тот же день от сердечного приступа – во главе с Раймундо Фернандесом-Куэстой и Агустином Муньосом Грандесом, символом преемственности дивизий после мировой войны, а затем епископ Грегорио Модрего отслужил мессу в церкви Ла-Мерсе. Все это увековечено документальной хроникой в подробном репортаже «Возвращение на Родину», ставшем источником вдохновения для нескольких режиссеров, таких как Педро Ласага, Висенте Льюйч и Хосе Мария Форке, чьи многочисленные фильмы, выпущенные в последующие годы, превратили «голубую дивизию» в эпическую легенду.

Сосуществование заканчивается в Пиренеях

Вызволение из «красных застенков» пленных бойцов дивизии стало ответом не на хлопоты и старания всемогущего Франко, как подчеркивала его пропаганда, но на вступление холодной войны в стадию оттепели после смерти Сталина и подписания перемирия в Корее в марте и июле 1953 года соответственно. Наряду с переговорами о репатриации последних военнопленных, в рамках которой были возвращены испанцы, диктатура Франко в итоге извлекла выгоду еще из одного последствия «мирного сосуществования» между СССР и Соединенными Штатами: разблокирования вступления новых членов в ООН.

Под гнетом перекрестных вето в Совете Безопасности и неопределенности собственных полномочий ООН включила едва ли десяток стран в число первоначальных подписантов конференции в Сан-Франциско – и ни одной с тех пор, как в 1950 году в нее была принята Индонезия. Расположенные по ту и другую сторону железного занавеса, бывшие союзники по оси, такие как Венгрия, Румыния и Болгария, но также Финляндия и сама Италия, которая ожидала с мая 1947 года, обнаружили, что их доступ к руководящему органу мировой дипломатии невозможен. В таких обстоятельствах, несмотря на отмену международного осуждения, диктатура даже не удосужилась выдвинуть свою кандидатуру. Фалангистская пресса могла публично хвастаться, что причиной было безразличие, но в инструкциях, переданных Главным управлением внешней политики всем представительствам за рубежом, говорилось о стремлении достичь этой цели, хотя и ясно давалось понять, что шаг этот должен быть сделан только в том случае, если будут получены достаточные гарантии «принятия без вето от любой страны»[646].

Тем временем, как указано в резолюции от ноября 1950 года, режим готовил почву, присоединяясь к специализированным многосторонним организациям. С одобрения Экономического и Социального Совета ООН или непосредственно по приглашению британской, французской и североамериканской делегаций в течение первых месяцев 1951 года франкистская Испания была включена в Продовольственную и сельскохозяйственную организацию (ФАО), Всемирный почтовый союз, Международный союз электросвязи (МСЭ) и Международный союз телекоммуникаций и Всемирную организацию здравоохранения (ВОЗ), в то время как в конце 1952 года было ратифицировано вступление в Организацию по вопросам образования, науки и культуры (ЮНЕСКО), а в 1954 году – в Детский фонд (ЮНИСЕФ). В каждой из этих областей диктатура с этого момента имела доступ к важным программам подготовки кадров и техническим консультациям, необходимым для решения проблемы постепенной реорганизации своих служб, неэффективных и фрагментированных между государственными учреждениями и однопартийными делегациями. Эта рационализационная работа, которая помогла заложить основы последующего экономического роста, намеренно замалчивалась в годы технократии. Несомненно, после стольких нападок на ILE за попытки добиться передачи знаний из-за границы известие о том, что «франкистское чудо» также потребовало иностранной помощи, оказалось опасным для националистического нарратива «десаррольизма» (развития)[647].

В отличие от вступления в ООН прием в эти органы проходил более или менее автоматически, и в любом случае диктатура была уверена, что получит необходимую поддержку. Однако каждый процесс включал в себя небольшую политическую и идеологическую битву не столько внутри институтов, сколько в средствах массовой информации, отражающих разделение внутри мирового общественного мнения. Особенно показательной в этом смысле была полемика, вызванная интеграцией франкистской Испании в ЮНЕСКО, организации однозначно менее выраженного технического профиля, чья приверженность человеческому развитию посредством межкультурного диалога и сохранения наследия привела к тому, что присутствие режима, порожденного фашизмом, воспринималось как нечто вопиющее. И снова все та же мобилизация, манифесты и подписи интеллектуалов в различных западных демократиях. Будущий