Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

имелись важные платформы институциональной власти, поскольку Хоакин Руис Хименес – министр, склонный дополнять папские энциклики обильными цитатами из Хосе Антонио, – доверил им контроль над университетами. Вместе с Хоакином Пересом Вильянуэвой, генеральным директором по университетскому образованию, а также Антонио Товаром, Торкуато Фернандесом-Мирандой, Луисом Санчесом Агестой и Педро Лаином Энтральго в качестве ректоров Саламанки, Овьедо, Гранады и Мадрида соответственно, они попытались провести диагностику проблем высшего образования – с этой целью в июле 1953 года было созвано собрание университетов, на основе которого могла быть разработана новая модель, гарантирующая большее присутствие и влияние академической деятельности в общественной жизни.

Очевидно, что эта инициатива обусловливалась не педагогическими соображениями, а явной политической мотивацией, поскольку переосмысление Миссии Университета, выражаясь ортегианским языком, соответствовало фундаментальным принципам проекта культурной гегемонии фалангистов. Примечательно, что это включало в себя идею снабдить националистической и идеологической остротой произведения некоторых либеральных авторов, таких как Мигель де Унамуно, Менендес Пидаль, Антонио Мачадо и прежде всего сам Ортега-и-Гассет, ловко пропустив их через партийное сито. Обосновавшись в эти годы в избранном международном кружке антикоммунистической культуры – Свободном университете Берлина, Институте Аспена, – философ, таким образом, стал в Испании предметом ожесточенных споров между церковными и фалангистскими кругами, а его похороны в 1955 году стали символом дезориентации молодежи, которая, как в дальнейшем рассказывал Луис Мартин-Сантос во «Времени молчания», не знала, пересмотреть ли его наследие или отречься от него, а может быть, и то и другое одновременно.

Пока что министерство Руиса Хименеса позволило себе даже сделать пару смелых для контекста фалангизма шагов. С одной стороны, оно робко попыталось включить баскскую и каталонскую литературу и языки в официальные инстанции. Так, были созданы кафедры Ларраменди в Саламанке, Боскан в Центральном Мадридском университете и Мила-и-Фонтанальс в Барселоне, а также была проведена целая серия встреч – Сеговия (1952), Саламанка (1953) и Сантьяго-де-Компостела (1954) – между поэтами на испанском и обоих национальных языках[629]. С другой стороны, имела место еще более робкая попытка восстановления в должности некоторых республиканских ученых, изгнанных или лишенных права голоса, как было с выдающимся физиком Артуро Дюперье и историком права Хосе Марией Отсом, а также, на этот раз в сотрудничестве с IEP, юристом и политологом Мануэлем Гарсией Пелайо.

Во всех этих усилиях важную вдохновляющую роль сыграл Дионисио Ридруэхо, который в качестве корреспондента ежедневной газеты Arriba (1949–1951) проводил отпуск в Риме вместе с Руисом Хименесом, в то время как его пребывание в Маресме и женитьба на Глории де Рос-и-Рибас глубоко и искренне сблизили его с каталонской культурой. Промышленник Альберт Пуч Палау – «дядя Альберто», как пел Жоан Мануэль Серрат, – помог ему организовать новое издание, издаваемое в каталонской столице, Revista. Semanario de Actualidades, Arte y Letras («Журнал. Еженедельник текущих событий, искусства и литературы», 1952), в котором он собрал многие из наиболее значимых фигур того «барселонизма [который] стал заменой гонимому каталонизму»[630]. Дизайн его обложки разрабатывал Сальвадор Дали, на его страницах писал Жауме Висенс Вивес, который вскоре возобновил в своих очерках «Приближение к истории Испании» (1952) и «Новости Каталонии» (1954) историографическую дискуссию о национальных конструкциях[631].

Приняв вызов, с самого первого номера Ридруэхо стремился установить рамки борьбы, в которой на карту было поставлено культурное будущее страны и в которой, в отличие от «исключающих» католических фундаменталистов, он и его товарищи – фалангисты и соратники, такие как Хосе Луис Лопес Арангурен, – считали себя «понимающими». Но чего поэт из Сории так и не понял, это то, что вряд ли побежденные политические культуры будут «обращены, убеждены, интегрированы и спасены» «победителем-искупителем», тем более если в качестве отправной точки будут взяты «Франсиско Франко» и «18 июля»[632]. Они жаждали быть принятыми и признанными бескомпромиссно и на равных условиях. В противном случае, как вспоминал Рамон Х. Сендер из своего изгнания в Соединенных Штатах и через Cuadernos del Congreso por la Libertad de la Cultura («Тетради Конгресса за свободу культуры», CLC) – издание, финансируемое ЦРУ как антикоммунистическая культурная платформа, направленная на завоевание интеллектуальной воли всех слоев общества, – установить мост между одними и другими было бы «невозможно»[633].

В любом случае у «сочувствующей» стратегии не было больших шансов на уровне режима в целом. Каким бы ограниченным ни был ее охват и как бы он ни потакал победе франкистов и ни был полезен для международного имиджа, любую двусмысленность в дискурсе обвиняли в том, что она является уступкой «анти-Испании» и признаком слабости. Ответом на интеллектуализм фалангистов вновь руководил Рафаэль Кальво Серер, сумевший объединить вокруг себя важный политико-культурный конгломерат, в котором особенно выделялся журнал Arbor, органически зависящий от CSIC Хосе Марии Альбареды, издательство «Библиотека современной мысли» и еженедельник Ateneo, возглавляемый Флорентино Пересом Эмбидом. Так, при поддержке Главного информационного управления MIT была сформирована ценная группа сотрудников – Висенте Марреро, Раймундо Паникер, Висенте Паласио или уже классические Хорхе Вигон и Лопес Ибор, которые, в отличие от фалангизма и ACNP, называли себя «третьей силой» и, будучи монархистами, были тем не менее глубоко связаны с «Опус Деи» и отличались неистовым франкизмом, так что, не колеблясь, открыто предложили свои кандидатуры для процесса замены политического персонала[634].

Однако Кальво Серер совершил серьезную ошибку, выйдя на международную арену и опубликовав статью для французского журнала Écrits de Paris, органа выражения мнения интеллектуалов, поддерживающих режим Виши. В октябре 1953 года он был отстранен от всех своих должностей в CSIC, и в итоге ему пришлось на несколько месяцев переехать в Лондон[635]. Фалангисты ошибочно истолковали, что Франко принял чью-то сторону в своей стратегии. На самом деле каудильо вся эта культурная борьба нисколько не интересовала, в течение сорока лет у него хватало благоразумия не сажать интеллектуалов в Совет министров; прежде всего он стремился не допустить, чтобы у стороннего наблюдателя могло закрасться подозрение, что диктатура не есть однородная гранитная глыба. Следующее поколение католических фундаменталистов извлекло из этих событий подлинные уроки: во-первых, грязное белье всегда следует стирать вдали от посторонних. И во-вторых, попытка прийти к политической власти с помощью интеллектуальных платформ обречена на провал.

Тем временем Движение продолжило свое движение вперед, организовав в Мадриде первый Национальный конгресс фаланги, даты проведения которого, с 24 по 29 октября 1953 года, были приурочены к двадцатой годовщине слияния FE Хосе Антонио и JONS Онисимо Редондо и Рамиро Ледесмы. «Тот день Д в нашей истории», как его назвала партийная пресса. Встреча состоялась после длительной подготовки, которая включала организацию II Совета глав провинций (1949) и целой серии окружных и провинциальных ассамблей, участники которых устремились в столицу, как будто речь шла о новом «Походе на Рим». Впечатление повторилось, когда после невероятного скопления масс на новом стадионе «Чамартин», который служил для закрытия конгресса и