Франкизм в Испании. Истребление несогласных - Пол Престон

августа утверждалось, что при обыске епископского дворца в Хаэне было найдено 8 000 000 песет наличными. Когда арестовали сестру епископа, Тересу Басульто Хименес, в ее корсете якобы обнаружили 1 000 000 песет. 18 августа сообщалось, что в канцелярии мадридской епархии были найдены государственные облигации на сумму около 17 000 000 песет и еще 1 000 000 наличными и драгоценностями. На следующий день при обыске мадридского отделения Credit Lyonnais были обнаружены две депозитные ячейки, принадлежавшие дочерям милосердия святого Викентия де Поля (иногда их общество называют Малые сестры бедных). В них находились 340 000 песет наличными, акции на 60 000 000 песет, документы на 93 объекта недвижимости в Мадриде стоимостью еще 100 000 000 песет, несколько золотых слитков и 3 килограмма золотых монет, причем некоторые из них представляли большую нумизматическую ценность. Через день стало известно об обнаружении произведений искусства стоимостью 1 000 000 песет в монастыре кармелиток на улице Гонгора (Calle de Góngora) в Мадриде[905].

Сообщения о непомерных богатствах церкви основывались на заявлениях отрядов ополчения, проводивших обыски. Они еще больше усиливали народный антиклерикализм, подтверждая вековые клише. Аналогичный толчок дало убеждение, что в первые дни восстания церковные помещения использовались сторонниками мятежников для хранения оружия, а также в качестве убежища, из которого могли действовать снайперы. Военный офицер Хосе Мартин Бласкес, умеренный республиканец, заявил, что с церковной башни в казармах Монтаньи по толпе стреляли 6 монахов[906]. Гражданский губернатор Альмерии Хуан Руис Пейнадо Вальехо вспоминал, что 23 июля по его канцелярии из соседнего монастыря открыли огонь 3 священника[907]. В целом, однако, свидетельств участия священников в боях в других регионах за пределами Наварры не так уж много.

Несмотря на упорную международную пропаганду о том, что монахини подвергались домогательствам, существуют многочисленные частные свидетельства того, как монахинь защищали. Английская медсестра Мэри Бингам рассказывала, как за монахинями присматривали бойцы Штурмовой гвардии. Многих монахинь арестовали в первые дни, когда ополченцы ворвались в монастыри. Хесус де Галиндес, член делегации Баскской националистической партии в Мадриде, без особого труда добился их освобождения и нашел для них безопасное убежище. Были случаи, когда монастыри и их монахини-затворницы подвергались «социализации», в результате чего им позволяли жить как прежде, только, наряду с матерью-настоятельницей, им назначали надзирательницу и поручали пошив униформы и одеял[908].

Официальная позиция CNT заключалась в том, что монахини не должны были подвергаться никаким домогательствам, но их общины следовало распустить. Освобожденные таким образом монахини должны были работать в коллективизированных мастерских или медсестрами в военных госпиталях. Также они могли выбрать содержание в тюрьме в целях защиты или вернуться жить к родственникам. Были случаи, когда бывшие монахини выходили замуж за своих «освободителей»[909]. Когда кардинал Гома вернулся в Толедо после того, как город захватили мятежники, он обнаружил, что его винный погреб опустошили, а распятия разрушили. Однако монахини, служившие в епископском дворце, заверили его, что с ними обращались хорошо в течение двух месяцев, пока здание занимали измученные жаждой ополченцы[910].

Развал государственного аппарата неизбежно способствовал разного рода насилию – как во имя революционного правосудия, так и ради личного удовлетворения. В Мадриде, как и в других местах, «революционные» трибуналы, стихийно созданные политическими партиями, профсоюзами или отдельными группами ополченцев, обходили судебную систему. Из-за частых paseo руководитель дипломатического представительства Португалии уже 28 июля сообщил, что трупы, оставленные на улицах Мадрида, вызывают опасения по поводу возможной эпидемии[911].

Среди тех, кому грозила опасность погибнуть в зоне контроля республиканцев, были военнослужащие, которые принимали участие в неудавшемся перевороте. Это было обычное наказание за мятеж. Однако не только они подвергались риску. Потенциальная позиция всех офицеров изучалась оперативно созданным комитетом под председательством капитана Элеутерио Диаса-Тендеро Мерчана. Социалист и масон, несколько озлобленный тем, что в возрасте пятидесяти четырех лет он был всего лишь капитаном, он являлся одним из основателей Unión Militar Republicana Antifascista (UMRA, Республиканский антифашистский военный союз) и впоследствии стал его председателем. Весной 1936 года Мерчан завел картотеку на офицерский корпус, которая включала в себя собственные списки заговорщиков с именами тех, кому они могли доверять и кто не выдал бы их планы. Опираясь на досье и опросы, комитет классифицировал офицеров по категориям A (антифашист), R (республиканец), I (нейтральный, indifferente) или F (фашист). Тех, кого определяли как «фашиста» или «безразличного» и кто отказывался сражаться за Республику, арестовывали[912]. В тюрьме им предоставляли возможность отречься от своих правых взглядов, принести присягу на верность и начать сражаться с мятежниками. Лишь немногие воспользовались этим шансом; остальные, будучи виновными в мятеже, практически обеспечили себе казнь[913].

Суд над ведущими мадридскими мятежниками, генералом Хоакином Фанхулем и полковником Фернандесом де ла Кинтаной, начался 15 августа в тюрьме «Модело» в присутствии иностранных журналистов и фотографов. Судьей был выдающийся юрист и исполняющий обязанности председателя Верховного суда Мариано Гомес Гонсалес, который председательствовал на процессе над генералом Санхурхо в 1932 году. Гомес, строго придерживавшийся принципа справедливости, обеспечил на суде над Фанхулем соблюдение надлежащей правовой процедуры[914]. Фанхуль, квалифицированный юрист, защищал себя сам. В свою защиту он утверждал, что выполнял приказы генерала Молы. Когда ему указали на то, что Мола не являлся его начальником, Фанхуль согласился, что, подчиняясь таким приказам, он признал позицию Молы как главы военного восстания. Одним из свидетелей обвинения был Рикардо Сабальса, который нашел подписанную Фанхулем декларацию о военном положении в типографии, где ее напечатали. Фанхуль и Фернандес де ла Кинтана были признаны виновными и приговорены к смертной казни 16 августа. На рассвете следующего дня их расстреляли. Анархо-синдикалистская газета CNT громогласно заявила: «Расстрел этих военных предателей символизирует гибель целого класса. Как жаль, что это не более чем метафора!»[915]

Жертвой народного гнева, подпитывавшегося подобной провокационной журналистикой, стал генерал Эдуардо Лопес Очоа, командующий правительственными войсками в Астурии в 1934 году. После победы Народного фронта на выборах его арестовали, обвинив в том, что он приказал казнить без суда и следствия 20 гражданских лиц в казармах Пелайо в Овьедо. Эти обвинения так и не были доказаны. Военные заговорщики ненавидели Лопеса Очоа, отнюдь не правого по своим взглядам, за то, что он принадлежал к масонам, за то, что вел переговоры с астурийскими шахтерами, чтобы избежать кровопролития, и за то, что отдал приказ о назидательном наказании членов колонн «африканцев» Ягуэ, виновных в зверствах[916].

Лопес Очоа ожидал суда в военной тюрьме в Бургосе, пока в конце весны его