Любовь как архетип. Глубинный взгляд на отношения - Наталия Александровна Павловская

призыв. Он вовсе не влюбился в нее, не решил изменить свою жизнь. Точнее всего сказать: он почувствовал неизбежную миссию. Они встречались сколько-то раз. Это был не роман, но что-то особенное. Вероятно, настолько особенное, что женщина не требовала большего и не обижалась на то, что их отношения ограничивались сексом. Ее ощущение себя полностью изменилось, она приняла несколько решений, на которые не отваживалась годами, и ее жизнь поменялась в лучшую сторону. Она благодарила моего товарища и говорила, что знает: они не будут вместе, но будто бы он встретился ей, чтобы в ее жизни произошли изменения.

Он говорил, что, когда занимался любовью с этой женщиной, чувствовал, будто практикует какое-то служение – мировой женской душе, своей памяти о прерванной земной истории любви, божеству эроса. Он говорил об этом в осознанных снах со своей возлюбленной, ведь одна часть его чувствовала и признавала миссию и этот зов, была уверена, как ни парадоксально для многих это прозвучит, в абсолютной чистоте этой связи; а другая часть, более рациональная, корила себя за неверность умершей невесте. Но как-то раз покойная возлюбленная в сновидении ответила ему: «Поверь, мы все связаны. Меня больше нет на земле, такой, какой ты помнишь меня, но частичка моей души есть в каждой женщине. Так же, как частичка их души есть во мне. Когда ты даришь наслаждение кому-то, на самом деле ты даришь его мне».

Это поразило его, и с тех пор он стал целенаправленно знакомиться с женщинами, которые переживали тяжелый период и нелюбовь к себе. У них бывали сексуальные отношения. И больше ничего. С кем-то несколько раз, с кем-то – несколько месяцев. Интересно, что по-прежнему ни одна из женщин не высказывала обиды или намерений удержать, но каждая при этом говорила об особом опыте, меняющем жизнь. А он каждую такую встречу снова и снова переживал как ритуал, церемонию, служение, будто символически становился жрецом храма, посвященного его личной любви и всеобщей эротической любви одновременно.

– Звучит неоднозначно, да? – Она допивает непривычный виски.

– Возможно, он просто придумал эту красивую версию, чтобы понравиться тебе?

– Странный способ.

– Ты же сказала, что у вас что-то было, когда вы учились вместе.

– Да не было ничего особенного.

– Может, ты просто не замечаешь, когда в тебя по-настоящему влюблены? Что хотят соблазнить?

Она пытается угадать: о ком он на самом деле говорит сейчас?

– Не знаю… Я чувствовала искренность в том, что он рассказывал.

– Ты правда веришь, что он такой эротический жрец, который исцеляет от душевных страданий своим членом?

– Ну так не очень звучит, конечно… Собственно, и наши бывшие сокурсники не поверили в эту версию. Да и кто бы поверил?

– Только ты! Доверчивая фея, живущая в сказке, где мужчины спят с женщинами, потому что желают воскресить душу мира, а не потому, что им просто нужно сбросить сексуальное напряжение.

– Довольно жестоко.

– Прости… Может, я просто ревную.

Она изумлена.

– Ты так очарована этой историей и тем, какой он необыкновенный…

– А ты бы не мог переживать секс как мистерию, как что-то волшебное?

Повисает пауза, он отводит взгляд в окно и зачем-то застегивает доверху пуговицы на рубашке, натягивает манжеты,

– Между прочим, светает.

– Прекрасно! Я предлагаю посмотреть рассвет и идти спать!

Она понимает, что уводит их обоих от темы, но напряжение между ними кажется невыносимым, а что с ним делать – совершенно непонятно. Кажется, что в любом другом случае было бы так естественно придвинуться ближе и почувствовать встречное движение. Но эти застегнутые пуговицы словно не просто говорили о прохладе в доме с прогоревшей за ночь печью, а становились образом запертых от чужаков ворот.

– Самое время, – усмехается он, заворачивается в плед и протягивает ей второй.

Рассветный воздух кажется той самой целостностью: в нем смешаны и запахи уходящей ночи, и частички уже наступающего нового дня, и земли, и неба, и росы, и камня, и прекрасно знакомого – хвои, листьев, ягод и чего-то неописуемого, будоражащего и зовущего. С крыльца видно, как меняется и цветом, и формой облаков небо за верхушками деревьев, словно это дыхание вселенной. Так просто и так мощно, что почему-то хочется плакать.

– Такая необыкновенная энергия… Ужасно хочется обниматься с тобой, – неожиданно для себя самой говорит она.

Его рука накрывает ее плечо. И… она ничего не чувствует. Ну то есть ничего такого, что она обычно чувствовала, когда привлекательный мужчина обнимал ее. Это ошеломляет. Она ощущает, как сама словно отвердевает, и уже совсем не может понять: это она ничего не чувствует или это он ничего не чувствует? Или, наоборот, чувств так много и они такие разные, что у тела будто включилась система блокировки? Даже и не сразу она услышала себя со стороны – как болтает что-то несущественное, неуместнее чего в этой ситуации и нарочно придумать сложно. И только ловит его взгляд. Что в нем? Растерянность? Грусть? Смущение? Нежность? Все вместе?

Она выворачивается из-под его руки, расслабляется, и вдруг очевидная мысль ставит все на свои места (ну или ей так кажется): их отношения располагаются за пределами тела, они несоразмерны телу.

Чуть позже, уже в постели, это будет мысль, с которой она погружается в сон, и сам собой возникает образ лотоса где-то в солнечном сплетении, удивительно похожий на фотографию кувшинки из его пруда, которую он прислал, когда ей было грустно, и она тогда поставила ее заставкой на рабочий стол ноутбука.

«Все сон… Все вокруг – это сон…» – слышит она свой голос как будто со стороны.

А он не может уснуть в соседней комнате. На случайно найденном пожелтевшем листке рисует углем фигуру обнаженного мужчины, свернувшегося, подтянувшего колени к груди. Смиренного или отчаявшегося? Замершего или расслабленного? «Может ли он слышать ее дыхание? – спрашивает он себя. – И можно ли разделить ее дыхание с дыханием леса и уходящей луны? Пруда и восходящего солнца?»

Глава 6. Любовь земная и небесная

Как ни важна для нашей души любовь, стоящая ногами на земле, любовь, воплощенная в прикосновениях, своим существованием утверждающая высокий смысл человеческой телесности, в нашей судьбе может быть и другая любовь, бестелесная, но не менее реальная для души.

Иногда такое явление описывается как платоническая любовь. Название отсылает нас к «Пиру» Платона, но тут есть некоторая путаница. Персонаж «Пира» Павсаний действительно разделяет любовь и как образ ее – богиню Афродиту на небесную (дочь Урана) и пошлую (дочь Зевса). И эрос разделяет на возвышенный и телесный. Но в изложении Павсания возвышенный эрос возможен только в гомосексуальной любви, поскольку там изначально отсутствует идея размножения. Вряд ли можно удовлетвориться различием по такому узкому признаку. Оглянувшись по сторонам, мы без труда можем увидеть как примеры возвышенных, поднявшихся над вопросами бытия и власти отношений гетеросексуальных людей, так и корыстные или примитивно-телесные отношения гомосексуальных людей, и наоборот. Скорее, если уж говорить о тексте Платона, прояснение дает придуманный им персонаж Сократа. Тот цитирует слова жрицы Диотимы, которая преподавала ему в юности философию любви, о том, что назначение Эрота – быть истолкователем и посредником между людьми и богами, «передавая богам молитвы и жертвы людей, а людям наказы и вознаграждения богов». Пребывая посередине, Эрот заполняет «промежуток между теми и другими, так что вселенная связана внутренней связью».

То есть суть платонической любви – диалог с божественным через переживание любви к другому человеку; назначение такой любви – удержание целостности всего мира. Красиво сказано, но мы даже не знаем, существовала ли Диотима на самом деле, так что спросить у нее, как это может быть в реальности, не представляется возможным. И все же истории, объясняющие суть такой небесной любви, – среди нас. Они могут быть мимолетными, а могут сопровождать нас всю жизнь; они могут быть с человеком, которого мы встречаем едва ли не каждый день, а могут быть с тем, которого и не видели воочию никогда.

Один из таких примеров описывает буддистский учитель Мингьюр Ринпоче в книге «Навстречу миру»[13]. Будучи уважаемым настоятелем монастыря, наследником знаменитого учителя (и ставший, кстати, в свое время самым