Любовь как архетип. Глубинный взгляд на отношения - Наталия Александровна Павловская

молодым настоятелем монастыря в истории буддизма), он почувствовал потребность глубже понять себя и мир. Хотя, казалось бы, куда уж глубже: человек медитирует, практикует осознанность с рождения в круглосуточном режиме и принял решение тайно уйти из монастыря в нищенствующий ретрит, – это значит отправиться в медитативное путешествие без определенного маршрута, без денег, с минимумом вещей. На вокзале в Варанаси он встретил бедную женщину и испытал глубокое чувство влюбленности.

Попробуем представить себе эту историю. Ну во-первых, кто был в Варанаси, тот поймет, а кто не был, может полюбопытствовать в интернете или поверить на слово, что тамошний вокзал – вообще не самое подходящее место на земле для мыслей о влюбленности. Во-вторых, как уже говорилось выше, Ринпоче – представитель духовной элиты, а женщина принадлежала к одной из низших каст. В-третьих, наш герой – монах, а у женщины были муж и дети. Но, несмотря на все обстоятельства, он испытал глубочайшее чувство, которое привело его к переживанию вселенской любви, придающей смысл и силы идти своим путем.

Другая история приходит на ум в качестве примера: пятнадцатилетний роман в письмах известного композитора Исаака Дунаевского и Людмилы Головиной, инженера-химика из провинции[14]. Тоже люди из совершенно разных слоев общества, с совершенно разным опытом. У каждого из них была своя насыщенная жизнь с удачными и неудачными браками, рождениями детей, взлетами и падениями карьеры, но все эти годы жила и развивалась в их душах глубокая любовь и привязанность, находившая воплощение только на бумаге. Это всегда тонкий и неоднозначный этический момент: можно ли разделять с другими такие интимные личные процессы, публиковать переписки, к примеру. Но, с другой стороны, каждый акт повествования интимен и вымышлен одновременно. И наверное, можно относиться с благодарностью к тем, кто своими личными историями создает иллюстрации, примеры вот этого заполнения промежутка между человеческим и божественным.

Несколько проще с очевидно символическими текстами. Например, «Песнь Песней» – произведение, которое входит и в иудейский Танах, раздел «Ктувим», и в Ветхий Завет христианской Библии. На протяжении веков «Песнь Песней» трактовалась только аллегорически: в иудаизме – как история взаимоотношений Шхины (божественного присутствия) и народа Израилева от Исхода из Египта до прихода Мессии; христиане воспринимали ее как историю отношений души христианина с Богом или Церкви с Христом. Лишь в IV веке богослов Феодор Мопсуестийский осмелился предположить, что «Песнь Песней» – это гимн любви между двумя людьми, за что был осужден Пятым вселенским собором с формулировкой: «Такие предположения недостойны даже уст безумных женщин и неподобающи для человеческих ушей»[15]. Первыми признали, что «Песнь Песней» вдохновлена Богом, но посвящена человеческой любви, пуритане, в частности Жан Кальвин[16].

Многие современные исследователи полагают, что «Песнь Песней» (или, точнее, «Песнь Песней Соломона») – это сборник свадебных ритуальных песнопений тех времен, не связанных единым сюжетом. Ну или что это свадебная песня, посвященная одной из возлюбленных царя Соломона – Суламифь (Шуламит). Считается недоказуемым, является ли сам Соломон автором текста. В любом случае это самое чувственное произведение в Танахе и Библии. Мы намеренно обращаем внимание на эти колебания, множественные попытки на протяжении столетий понять: так это про людей или про Бога, про секс или про душу? И можно предположить, что неоднозначный текст, дающий простор толкованиям, сам по себе является ответом: в таких вопросах не бывает «или – или», а только «и – и». Это и про людей, и про Бога, это про то, что не бывает или земной любви, или небесной. Если любовь есть, то она и земная, и небесная.

Писатель Александр Куприн по мотивам «Песни Песней» пишет повесть «Суламифь», где сводит библейский сюжет к драме между могущественным царем, его ревнивой, некогда любимой женой и девочкой-крестьянкой. В то время Куприн увлекался идеями историка Ренана[17], который рассматривал христианский миф как реальную историю конфликта лидера-проповедника с тогдашними властями, и это оказало влияние на его версию сюжета: лишенный метафизики, он становится занятным, но до неловкости беллетристическим.

Напротив, Тереза Авильская[18], католическая святая, мистик, религиозный реформатор, в своем сочинении «Размышления на “Песнь Песней”» рассматривает текст абсолютно мистически – настолько, что, по ее мнению, постичь «Песнь Песней» умственно, логически невозможно, да и незачем, что его чувственная, необычная форма как раз приглашает к медитативному, иррациональному, невинно-эротическому проживанию единения с божественной энергией любви. «Моя душа, – пишет Тереза Авильская, – чувствует себя при этом более сосредоточенной и более затронутой, чем при чтении многих иных очень благочестивых и понятных мне книг… Я не понимаю и нахожу особое удовольствие в этом непонимании»[19]. Для нее, монахини, фразы «да лобзает он меня лобзанием уст своих» или «подкрепите меня вином, освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви» служат входом в глубочайшее постижение сути любви, энергии любви духовной, между людьми, между человеком и чем-то большим – божественным, абсолютным.

А можем ли мы позволить себе, встретившись с сильным любовным чувством к тому, с кем не планируем спать, жить, рожать детей, попробовать сказать вслед за святой Терезой: «Я не понимаю, что это, как это назвать, но я нахожу особое удовольствие и ценность в этом переживании»?

Иногда подобные – необъяснимые, но важные и исцеляющие – отношения возникают в рамках психоанализа. Расскажу об одной из подобных историй как раз потому, что образ «Песни Песней» фигурировал и там.

Михаил, очень красивый мужчина (как говаривала моя бабушка, «глазам больно смотреть») с поражающим воображение количеством сексуальных связей, этакий король клубов, вечеринок и приложений для знакомств, иногда назначающий по несколько свиданий за один вечер, обратился к психоанализу, не справляясь со страданиями из-за потери смысла жизни. Деньги, социальные достижения, профессиональное уважение давались ему легко, но не приносили удовлетворения. Он мучительно ощущал бесполезность и даже разрушительность всего, что он делал; мучился от переживания, что многочисленные женщины не хотели видеть его реальным, а только обременяли завышенными ожиданиями; он чувствовал себя преследуемым и никому не нужным одновременно. Он пробовал еще больше накачивать свою сексуальную и социальную гиперактивность, но это только сильнее подчеркивало переживание пустоты и одиночества. Дошло до того, что Михаил не хотел больше жить.

Когда мы начали работать, конечно, стали вспоминаться, раскрываться страницы прошлого, подростковой истории Михаила, которые он всегда считал нормальными, но на самом деле они были травмирующими и вынудили его психику бессознательно выстроить хитроумные защиты – и от других людей, и от понимания себя самого. Он с ошеломлением увидел, что все его отношения с женщинами складывались по принципу бесконечного колеса сансары власти и использования, а также что его восприятие отношения к нему других было проекцией его собственного отношения к себе: незнания, непонимания своей души, эксплуататорского отношения, когда красота и эротическая энергия цинично используются, как в борделе.

Михаил – человек страстный и решительный во всем, – встретившись с новой для себя реальностью внутренней жизни, принимает решение о секулярном целибате: проще говоря, решает отказаться от сексуальной жизни совсем, раз уж он не умеет любить ни себя, ни других. Надо сказать, что и мне, как его аналитику, это тогда не показалось хорошей идеей, и в жизни Михаила не наступило облегчения: в его восприятии он как будто превратился в абсолютно архетипический объект вожделения, ему казалось, что теперь женщины готовы вообще на все, чтобы добиться столь ценного приза.

Это, кстати, важный пример того, что внутренние проблемы редко могут быть разрешены путем внешних героических решений, резких изменений и ограничений.

Мы продолжали работать над осознанием того, что происходит в душе Михаила; он учился быть чутким к себе; его взгляд на ощущения, переживания становился более глубоким. И когда начала появляться настоящая, подлинная личность Михаила, стало выясняться, что между нами есть очень много общего – во вкусах, пристрастиях, переживаниях. Для меня сложность была в том, что, помимо его редкостной внешней привлекательности, абсолютно совпадающей с моими вкусовыми предпочтениями, поражало единство во всех сферах: о чем бы он ни говорил, происходило стопроцентное попадание в мои собственные этические и эстетические системы ценностей. Мне было сложно избегать досады по поводу того, что встреча с этим человеком