Отроверт. Дар непринадлежности - Рами Камински

в больницу в эпоху, когда о таких состояниях, как, например, синдром Туретта, почти ничего не знали. Большинство пациентов не умели пользоваться электронными устройствами, ходить за покупками, готовить еду, стирать одежду и делать еще миллион других рутинных дел, которые кажутся тривиальными. Им предстояло освоить все это впервые или заново, а заодно научиться пользоваться общественным транспортом, оплачивать счета, приходить вовремя на встречи и взаимодействовать с посторонними. Все эти умения были полностью утрачены за годы изоляции. Каждому, кто избавлялся от симптомов, но оставался слишком уязвимым, чтобы жить самостоятельно, предоставлялось место в специальной программе: им предлагалось поселиться в защищенной среде с полным спектром социальных и медицинских услуг. С тех пор сотни пациентов смогли вернуться в общество.

Хотя я давно ушел с той должности, ничто до сих пор не радует меня больше, чем фраза моих юных резидентов: «Кажется, этот пациент – хороший кандидат для программы “второго шанса”. Вы с ней знакомы?» В такой момент я обычно скромно улыбаюсь и отвечаю: «Да, в какой-то степени». А потом прошу рассказать мне о ней.

Вероятно, запуск этой программы – мое главное достижение и самый достойный пример того, чего можно добиться, работая над изменением статус-кво. Признаюсь, что в течение многих лет до ее старта я поддавался мнению окружающих, считавших мою идею нереалистичной и обреченной на провал. Это был последний раз, когда я позволил кому-либо заставить меня думать о собственной неправоте лишь потому, что никто не поддержал меня. Я убедился, что мы, к сожалению, живем в культуре, где согласие с мнением большинства ценится выше правды, даже если речь идет о лишении людей, пострадавших от несовершенства медицинской системы, второго шанса на нормальную жизнь. Это лишь укрепило мою веру в то, что обществу нужно больше разных точек зрения, не совпадающих с конвенциональной коллективной мудростью.

Абстракции коллективного разума

Эмили Дикинсон однажды написала: «Душа избирает свое общество»[20]. Однако для большинства душ принадлежность к социуму – не акт воли, а следствие обстоятельств: места рождения, семьи, вероисповедания, социального слоя, этнической и расовой принадлежности. Масса людей либо отождествляет себя с коллективными группами, в которые их определили, либо по крайней мере принимает их. Отроверты составляют исключение. Они не доверяют сообществам, сформированным на основе абстрактной идеи или обстоятельств рождения, таких как идеология, политика, раса, экономика, религия и национальность. Эти категории, по их убеждению, существуют лишь в пределах коллективного разума. Сама мысль о слепом следовании группе, объединенной набором условных свойств, о которых договорились сами же участники, практически не имеет смысла, каким бы почтенным это сообщество ни было в глазах большинства.

Бо́льшая часть людей все же следует этим обязывающим абстракциям, и нередко по вполне разумным причинам. Членство в группе, объединенной общей идеологией, социальным статусом или жизненным опытом, создает почву для налаживания контакта. Особенно актуально это тогда, когда другие очевидные каналы связи, например, через семью или работу, недоступны. Подобные сообщества также предлагают систему неписаных правил, которая удерживает участников в рамках и снимает двусмысленность. В благоприятные времена такие союзы дают чувство общей идентичности, а вместе с ним и простую, хотя и грубую шкалу: кто друг, а кто враг. В кризисные периоды групповой этос определяет стратегию выживания и цену, которую ради нее придется заплатить. Хотя нам больше не нужно жить в племени, чтобы защищаться от хищников или стихийных угроз, многим все же необходимо принадлежать к какой-либо группе, чтобы пройти жизненный путь. В отличие от стадных животных, пассивно сбивающихся в кучу, люди сознательно решают действовать вместе, конструируя абстрактные сообщества на базе договоренности разделять одинаковые убеждения. Коллективный разум порождает коллективное мышление или коллективную мудрость за счет аккумуляции эмпирического опыта. Большинство из нас учится соответствовать группе, потому что причастность к ней создает иллюзию защищенности по принципу «сила в количестве». Чем крупнее сообщество, тем сильнее требование конформизма, поскольку именно он скрепляет то единство, на котором держится власть. Как только человек становится частью коллектива, стремление вписаться стирает его индивидуальные черты.

Многие приносят эту жертву легко и даже инстинктивно. Отроверты, правда, к этому большинству не относятся: они не могут и не хотят пассивно принимать общественные предписания, как это делают остальные. Для отроверта, постоянно сопоставляющего решения с их последствиями в собственной жизни, социальные нормы замыкаются в порочный круг: их соблюдают потому, что так делают все, а делают все – потому что их соблюдают. Подчеркивая произвольность таких правил, отроверт может спросить: если бы вы остались в одиночестве на необитаемом острове, придавали бы вы ту же ценность тому, что вас учили ценить? Или поняли бы, что большинство ваших суждений имеет смысл лишь относительно других людей?

Непричастность можно проиллюстрировать на примере жизни на острове, пока все остальные живут на континенте. Когда отроверты приезжают на материк, они с уважением относятся к существующим там правилам и делают все необходимое, чтобы им следовать, но они остаются туристами. Больше им эти правила нигде не нужны.

Отровертов невозможно убедить в разумности какой-то идеи только потому, что в нее верит множество людей. Важна лишь суть идеи как таковой. Инструменты коллективного разума – групповой консенсус, мнение большинства, коллективная мудрость и традиционный опыт, передаваемые из поколения в поколение, – бесполезны для отроверта, если сама идея кажется ему ошибочной. В то же время чье-то мудрое замечание, даже если оно исходит от человека без авторитета или статуса, может сильно впечатлить отроверта, если он сочтет его верным.

Когда я был еще совсем молод, мне разбили сердце. Ни утешения, ни банальные фразы не помогали. Тогда официант-бедуин в чайной, куда я часто захаживал, сказал мне: «Разбитое сердце – как ожог. Сначала оно болит все время, затем – только при касании, а в конце концов перестает болеть совсем. Может остаться лишь незаметный шрам, да и тот – только на память». Этот разговор состоялся сорок пять лет назад. Он оказался прав, и я до сих пор делюсь его мудростью с другими.

Свободное мышление и оригинальность

Причастность и групповой консенсус не способствуют оригинальности. Не подвергаясь влиянию коллективного разума, отроверты мыслят нестандартно. Они видят то же, что и все остальные, но поскольку их не затягивает гравитация группового мышления, они позволяют себе придумывать альтернативные интерпретации происходящего. Кроме того, благодаря безразличию к поп-культуре и массовым развлечениям у них остается ресурс на регулярные интеллектуальные полеты, питаемые топливом творчества и самонаблюдения. Это дает возможность случайных открытий, ускользающих от коллективного восприятия. Поскольку отроверты отклоняются от доминирующей модели мышления, их идеи часто кажутся радикальными и