Психология любви: Загадочный дар эволюции - Александр Григорьевич Асмолов

«Эльза. Не будет нам с вами счастья, господин Ланцелот. Зачем я родилась на свет при драконе!

Ланцелот. Эльза, я всегда говорю правду. Мы будем счастливы. Поверь мне. <…>

Эльза. Правда?

Ланцелот. Правда. Ах, разве знают в бедном вашем народе, как можно любить друг друга? Страх, усталость, недоверие сгорят в тебе, исчезнут навеки – вот как я буду любить тебя. А ты, засыпая, будешь улыбаться и, просыпаясь, будешь улыбаться и звать меня – вот как ты меня будешь любить. И себя полюбишь тоже. Ты будешь ходить спокойная и гордая. Ты поймешь, что уж раз я тебя такую целую, значит, ты хороша. И деревья в лесу будут ласково разговаривать с нами, и птицы, и звери, потому что настоящие влюбленные все понимают и заодно со всем миром. И все будут рады нам, потому что настоящие влюбленные приносят счастье».

Ланцелотов, дон кихотов, чаадаевых, сахаровых и других культурных героев, влюбленных в человечность, нередко называют чудаками, а порой и более жестко. Ну и пусть.

А я же повторю вслед Ланцелоту строки, за которыми стоит беспредельная вера в силу любви: «Настоящие влюбленные приносят счастье».

•••

Называйте меня эволюционным оптимистом или кем-нибудь похуже. Бранные слова почему-то куда легче находятся, чем слова, говорящие о достоинстве.

Повторю вслед Ланцелоту строки, за которыми стоит беспредельная вера в силу любви: «Настоящие влюбленные приносят счастье».

Повторюсь: каждому по его вере.

Повторюсь и скажу, что любовь являет собой ту творческую силу эволюции, благодаря которой не только хочется жить, но, что особо ценно во времена потери лица, депрессий, трагедии и расчеловечивания, пере-жить самые трудные времена. Чтобы вы лишний раз убедились, что я не одинок, я вновь обращусь за помощью к самому Уильяму Шекспиру. У 66-го сонета Шекспира немало славных переводов. Мне ближе перевод Самуила Маршака. Вот он. Я попрошу вместе со мной вдуматься в наполненную оптимизмом формулу любви на самом пороге отчаяния:

Зову я смерть. Мне видеть невтерпеж

Достоинство, что просит подаянья,

Над простотой глумящуюся ложь,

Ничтожество в роскошном одеянье,

И совершенству ложный приговор,

И девственность, поруганную грубо,

И неуместной почести позор,

И мощь в плену у немощи беззубой,

И прямоту, что глупостью слывет,

И глупость в маске мудреца, пророка,

И вдохновения зажатый рот,

И праведность на службе у порока.

Все мерзостно, что вижу я вокруг…

Но как тебя покинуть, милый друг!

Обращу внимание на один нюанс. В переводе Маршака Тот, Кого поэт боится оставить, назван «милым другом». Но в оригинале у Шекспира сказано определеннее: my love – моя любовь. Процитирую на английском, чтобы вы в этом убедились:

…Tired with all these, from these would I he gone,

Save that, to die, I leave my love alone.

В дни катастроф, в эпоху потери лица…

Шекспировская формула любви на пороге отчаяния – жизнь ради Другого над бездной – отзовется ныне в сердцах многих как переживание смысловой опоры собственной жизни. Но все же хочу дополнить ее еще одной, не менее точной формулой, высказанной великим ученым, физиологом, философом (а для меня и поэтом) Алексеем Алексеевичем Ухтомским: «Сердце, интуиция и совесть – самое дальнозоркое, что у нас есть». Вот его ход мыслей, ведущий нас к этому утверждению:

«…Нам приходится реально нести на себе тяготу истории как ее участникам, а о будущем думать лишь гадательно, руководясь предупредительными признаками со стороны глаз и ушей, насколько могут досягать впереди глаза и уши; там, где они не досягают более, предупредителями служат мысли, выведенные из опытов прошлого; там, где не досягают более и обрываются наши мысли и старые опыты, приходится прибегать к предупреждениям интуиции, поэтической догадки, – в конце концов – сердца и совести! Сердце, интуиция и совесть – самое дальнозоркое, что есть у нас».

Я не удержусь и приведу далее те слова Алексея Ухтомского, которые повторяю сам себе как заклинание, чтобы обрести силы:

«Песни Петрарки и Данте стали определителями поведения для дальнейшего человечества».

И вот другие его строки, вошедшие в книгу «Заслуженный собеседник»:

«…Искал я в Вашем обществе не удовольствия, но счастья, не успокоения, а только Вас. "Ищу не вашего, а вас"…»

И далее в той же книге:

«…С углублением развития центральной нервной системы человечество становилось неизбежно все более индивидуалистическим, отдельные люди – все более оторванными друг от друга. Но эта углубляющаяся оторванность и самопогруженность человеческих лиц друг от друга есть лишь средство более тонко и разносторонне делать общее дело знания, поэзии, улучшения жизни. Чем больше индивидуализация и своеобразие каждого в отдельности, тем больше тяга к объединению, к сознанию общего, к соединению всех в общем, искони общем деле. <…> Передать друг другу самое тонкое и глубокое, что знаем и чувствуем мы в отдельности, но что имеет смысл и принципиально лишь в нашем общем».

Шекспир и Ухтомский, великий поэт и великий антрополог, через возникающий в нашем сознании их диалог передают самую суть любви как загадочного дара эволюции.

•••

Стало обыденностью говорить, что мы живем в эпоху перемен. Между тем это действительно так, и уже давно. И перемен так много, что они превращают наше общество в усталое общество.

Отзывчивость к словам песни Виктора Цоя «Мы ждем перемен!» сочетается с чувством беспредельной усталости.

Честно говоря, я не знаю такого времени в истории человечества, которое бы в тех или иных масштабах не было бы временем перемен. Но все же и прошлый, и нынешний век можно назвать эпохой стремительного нарастания альтернатив, личностных выборов, каскада ситуаций, при которых человек одновременно оказывается и все более свободным, и все более одиноким, и, парадоксальным образом, все более «пойманным» в сети нарастающих общественных ограничений.

Неточность и рискованность самоназывания нынешнего времени как «эпохи перемен» зиждется на утешительной иллюзии, что перемены вот-вот закончатся.

Не будем, как спасающийся за соломинку, держаться за подобные иллюзии (лучше вспомним название еще одного произведения Эриха Фромма: «Революция надежды. Избавление от иллюзий»).

Уже не будет ничего более постоянного, чем перемены. Вызовы неопределенности, сложности и разнообразия жизненного мира – вот экзистенциальные характеристики нашей современности.

Но зато любой конкретный исторический кризис имеет не только свое начало, но и свой конец. Если мы будем помнить об этом, то сможем искать перспективы и делать то, ради