Карл Витте, или История его воспитания и образования - Карл Витте

потом Карл стал заниматься высшей математикой, ему было очень просто играть в любые игры, связанные с подсчетами, свободно менять их правила или вводить совершенно новые и порой гораздо более интересные. Должен признаться, когда он начал этим заниматься, мне не всегда было легко.

Я платил и некоторым фокусниками, чтобы они научили нас нескольким своим трюкам, а другие нам объяснили. Этим я добивался того, что Карл не просто наблюдал за представлением, но должен был попытаться разгадать секрет того или иного фокуса сам. Что ему часто и удавалось. Тем не менее, как я только замечал, что он по своей склонности к подражанию стремится сорвать в конце аплодисменты и восторги публики, особенно у прекрасного пола, я старался избегать подобного, а после, благодаря удачно сложившимся обстоятельствам, позволил ему забыть и фокусы и свою в них ловкость. Постепенно бурный ручей пузырей-аплодисментов иссяк, чего я и добивался.

Глава 6. Строгое разделение игры и работы

Аббат Голтье прав: с детьми можно добиться непривычно многого средствами разумной, изобретательной и управляемой игры. Я отличаюсь от него только тем, что каждый день выделял немного времени и для серьёзного обучения, которое происходит не в игре, хотя тоже достаточно весело. Поначалу я делал это, руководимый природным инстинктом, затем углубился в вопрос более тщательно, и вот плоды моих размышлений.

Поскольку г-н Голтье отрабатывал свой опыт в течение 30 лет, совершенствуя его в деталях, и ученики его должны были бы не только обладать колоссальными знаниями, но также стать людьми больших и быстрых интеллектуальных способностей. В Европе должны были услышать об определенном количестве людей с колоссальным интеллектом, вышедших из школы Голтье, но в реальности ничего подобного нет. В чем же дело?

Я скажу так: мальчик, который в раннем возрасте учил всё в игре, захочет продолжать свое образование в той же манере и далее. И если это не удаётся, он вообще теряет желание учиться. А ведь он вступает в деловую жизнь, где не до игрушек, где всё подчинено жёсткому распорядку, цейтноту и обстоятельствам. Где требуется железная необходимость то в одном, то в другом, и где всё всегда упирается в работу, — и тогда ему становится некомфортно, он всё ещё продолжает стремиться к игре, и реальная жизнь становится для него утомительной и раздражающей. Постепенно он приспосабливается к тому, чего от него ждут, но в очень небольшой степени.

Соответственно, я настаиваю на своем методе, в котором игра и работа тщательно разделяются. У каждого их этих занятий есть свои специфические моменты. Например, в игре я любил, чтобы Карл использовал свои умственные способности в полную волю, и мы всячески старались его стимулировать в этом, но это не являлось необходимым условием. Если он поступал как-то по иному, мы вели себя так, словно не замечали этого, или просто подсмеивались над ним со словами:

— Ах, ты, гусенок! И это всё, что ты знаешь?

Если его ответ был неподходящим или недостаточно проницательным, мы снова подтрунивали:

— А ты все-таки остаешься очень глупым существом, малыш, судя по твоим ответам!

Он отлично знал, чего мы добиваемся, и изо всех сил старался быть менее глупым и простым.

Но было совсем другое дело, если речь шла о работе. Поначалу я давал ему уроки продолжительностью не более 15 минут в день, но в эти 15 минут он должен был собрать в кулак все свои умственные силы. И если он не делал этого, я сердился. Он должен был выполнить всё, что было в его возможностях. И на протяжение работы любое вмешательство со стороны слуг или даже жены было категорически запрещено.

— Я не могу! Мы работаем! — говорил я. Или:

— Карл делает уроки!

Жена и ближайшие друзья частенько давали мне возможность — безотносительно их любви к Карлу — произносить эти строгие слова с крайне серьёзным выражением и решительностью. Твердость в достижении поставленной цели была настолько жёсткой, что слова «Я должен работать!» выучил даже наш домашний пес и тотчас укладывался, как только мы шептали ему на ухо эти волшебные слова. Всё это производило неизгладимое впечатление на Карла, и скоро он привык смотреть на свое рабочее время как на нечто священное.

И работать он должен был не только не прерываясь, но и с наибольшим тщанием и быстротой, на какие только был способен. Я становился нетерпелив, если он работал медленно, даже в том, случае, если работа делалась хорошо. И это принесло ему немалую пользу: оно привило его уму необычную быстроту восприятия. Многие вещи, которые для других были сложными, становились для него просто забавой. Как только он выполнял задание, то бывал свободен. Таким образом, он получал много времени для других дел, отдыха, общения и игр на воздухе. И при этом он всё равно исполнял всё лучше и тщательнее, чем мы.

В более позднем возрасте он смог по достоинству оценить эту бесценную способность. В Вене он благодарил меня изъявлениями самых горячих чувств, уверяя, что хотя и не всегда понимал, почему я требую не только верного, но и быстрого исполнения, то теперь глубоко благодарен мне за это преимущество, извлеченное из моей настойчивости.

Глава 7. О поощрениях

Мы никогда не награждали Карла за хорошее поведение ни деньгами, ни ценными вещами. Его чистая радость заключалась в самом