Практики для работы с комплексной травмой. Клинический подход в терапии негативного детского опыта и травмы развития - Брэд Каммер

работников образования, медсестер и других медицинских специалистов, – никто не заботится о здоровье и благополучии сотрудников. Кроме того, в таких условиях они подвергаются риску вторичных травм, выгорания и злоупотребления алкоголем и другими веществами. За этим часто следуют судебные процессы с требованиями компенсации, стигматизация со стороны коллег и их отчуждение. «Дни психического здоровья» и напоминания позаботиться о себе – это удачное начало, но этого недостаточно, чтобы минимизировать влияние травмы на рабочую сферу жизни.

В документальном фильме «Бумажные тигры» (англ. Paper Tigers)[7] был представлен, вероятно, один из наиболее известных примеров травма-информированного движения. Джим Спорледер, директор альтернативной старшей школы Линкольна в Уолла-Уолла, штат Вашингтон, куда направляли всех «проблемных» детей, столкнулся с тревожным уровнем прогулов, злоупотребления психоактивными веществами, подростковой беременности, драк, групповой преступности и правонарушений. Директор Спорледер и другие сотрудники оказались в замешательстве и представить не могли, что с этим делать, пока однажды он не узнал про современные исследования НДО и комплексных травм. Благодаря этим знаниям он внедрил в своей школе подход, признающий влияние травм, вместо того чтобы стандартно следить за оценками учеников и стараться менять их поведение. Признавая, что дети с неразрешенными травмами испытывают трудности с концентрацией внимания и обучением и что это и другие виды деструктивного поведения являются лишь симптомами их травм, сотрудники старшей школы Линкольна поняли, что необходимо менять методы преподавания и взаимодействия с учениками. Вместо того чтобы ужесточить дисциплину и применять наказания для контроля поведения студентов, сотрудники школы отнеслись к ученикам с любопытством, интересом, состраданием и принятием. Они заменили наказания и отстранения собеседованиями и терапией, таким образом признавая влияние травм, лежащих в основе проблемного поведения детей, и работая с ними. Как сказал один из сотрудников своему ученику: «Я знаю, почему ты так себя ведешь, понимаю, почему ты ввязываешься в драки. Ты не хочешь чувствовать. Это непростой шаг, но я прошу тебя позволить себе почувствовать хоть что-то. Потому что иногда чувства направляют нас в нужном направлении, а не толкают туда, где ты оказался».

Этот сострадательный, сердечный подход бросает вызов многим традиционным образовательным моделям, ставя во главу угла здоровье, благополучие и жизнестойкость учеников. С нашей точки зрения, лечение наркомании, правоохранительная деятельность и уголовное правосудие, сферы работы и образования способны перевернуть жизнь и здоровье нашего общества. Подход, признающий влияние травмы, стремится изменить эти часто бесчеловечные системы, сделать их более гуманными, поддерживающими и жизнеутверждающими. Потребность в признании и исцелении травмы должна стать вопросом прав человека.

Мы оба много лет проработали тренерами и консультантами, помогая специалистам по оказанию помощи и различным организациям чаще использовать травма-информированные практики в своей работе. Было интересно наблюдать за тем, как новый подход начинает проникать в наши социальные системы. Однако несмотря на то, что подход, признающий влияние травмы, все чаще присутствует в арсенале психотерапевтических методов, такое лечение до сих пор остается неполным. Мы решили написать эту книгу, так как уверены, что НАРМ может сыграть ключевую роль в развитии методологии для работы с комплексной травмой.

Следующая таблица демонстрирует важные различия между травма-информированным подходом НАРМ и принятым ранее подходом к лечению клиентов:

УПРАЖНЕНИЕ ДЛЯ САМОРЕФЛЕКСИИ

Предлагаем вам уделить несколько минут размышлению над следующими вопросами:

• Что вам приходилось делать, чтобы обеспечить свою безопасность в раннем возрасте? Например, пришлось ли вам научиться быть тише? Научиться драться? Научиться избегать потенциально конфликтных ситуаций? Как вы адаптировались?

• Как вы используете сформировавшиеся в детстве паттерны адаптации в своей взрослой жизни?

• Как эти паттерны могут приводить к стрессу во взрослой жизни?

Размышляя над этими вопросами, обратите внимание на свои мысли, чувства и телесные ощущения.

Брэд: У меня был опыт работы в государственных учреждениях психиатрической помощи, где моими клиентами были малоимущие и маргинализированные группы населения. Большинство клиентов столкнулись с последствиями бедности, злоупотребления психоактивными веществами, домашнего насилия и жестокого обращения с детьми. Я работал в агентстве, которое обслуживало молодежь и семьи в рамках Medi-Cal, калифорнийской системы Medicai[8]. Программа, в которой я работал, была разработана специально для «эмоционально нестабильных» детей – это официальный термин для их описания. Большинство детей жили не со своими биологическими родителями, а в приемных семьях или с бабушками и дедушками, тетями, старшими братьями и сестрами или другими дальними родственниками. Кроме того, большинство из них воспитывались в хронически неблагополучных семьях из хронически неблагополучных сообществ. Многим также пришлось столкнуться с прямыми и косвенными последствиями культурных, межпоколенческих и системных травм – особенно детям и семьям коренных американцев и латиноамериканцев, которые составляли значительный процент клиентов.

Поступив в среднюю школу, многие дети начали нарушать закон. Большинство мальчиков, с которыми я работал, то и дело попадали в колонии для несовершеннолетних. Хаотичная, непредсказуемая и небезопасная обстановка дома крайне негативно сказалась на их развитии. Будучи работниками здравоохранения, мы были обязаны диагностировать у них симптомы и расстройства, описанные в DSM. На собраниях я не хотел называть этих детей эмоционально неуравновешенными. Вместо этого я назвал обстановку, в которой они воспитывались, фундаментально неустойчивой. Мне было ясно, что их проблемы были связаны с ошибками окружающей среды. А дети просто использовали все ресурсы, чтобы выжить.

Искать нестабильность в ребенке, не обращаясь к миру взрослых, которые его подвели, казалось неправильным как мне, так и ряду моих заботливых и сострадательных коллег. Будучи специалистами в области психического здоровья, мы были обязаны ставить этим детям серьезные диагнозы, хотя знали, что источник проблем кроется в ошибках окружения. Мы чувствовали, как важно признать, что поведенческие и эмоциональные реакции детей, пусть зачастую и проблематичные, возникли как способы адаптации к неблагоприятным условиям окружающей среды. Семьи, сообщества и социальные системы подводили этих детей раз за разом и день за днем.

Как и у многих клинических специалистов в нашем положении, у нас не было особого выбора. Мы были обязаны диагностировать детей по DSM, чтобы у них была возможность получить отчаянно необходимое им лечение. На совещаниях мы мучились над официальными диагнозами: синдром дефицита внимания и гиперактивности, депрессивные расстройства, тревожные расстройства, обсессивно-компульсивное расстройство, вызывающее оппозиционное расстройство, расстройства поведения, реактивное расстройство привязанности и расстройства аутистического спектра. Что еще хуже, мы знали, что затем большинство детей будут получать психотропное лечение, которое обладает множеством серьезных побочных эффектов и может привести к долгосрочным психологическим и физиологическим последствиям.

Системы классификации, на которые принято опираться в сфере психического здоровья, не учитывают влияние травмы. Если бы все было так, наши разговоры проходили бы совсем иначе. Если бы все мы работали