Отроверт. Дар непринадлежности - Рами Камински

Отроверты тоже думают нестандартно, но их революционные идеи носят исключительно личный характер и остаются внутри. Именно поэтому я называю отровертов робкими бунтарями. Их протест не массовый, не жестокий и даже незаметный в большинстве случаев. Впрочем, он значим для отроверта как отдельной личности: это реакция невписывающегося человека на жизнь в мире с общинным укладом.

Встреча с такими робкими бунтарями всегда приятна. Они от природы очень вежливы и даже услужливы, избегают противостояний и зачастую предусмотрительны донельзя. Любой социальный дискомфорт, который могут вызвать оригинальные, контринтуитивные или контркультурные идеи, сглаживается нежеланием их выражать. Стремление угодить, боязнь побеспокоить или вторгнуться в чужое личное пространство заставляют воспринимать отровертов как людей слабых или скромных. Но столь обезоруживающее отношение к остальным – это не слабость, а тактика выживания. Даже если групповой консенсус кажется им бессмысленным или несправедливым, отроверты ведут себя осторожно, прекрасно понимая, что ставить позицию группы под сомнение или сопротивляться – это путь к нарушению социальной гармонии. Они, к примеру, вряд ли пойдут на политический митинг, устроят забастовку против компании, где работают, или станут тусоваться с фанатами конкретной спортивной команды, будучи одетыми в форму их соперника (как минимум добровольно). Выражаясь иначе, даже если им не нравится, как капитан управляет кораблем, они не станут его раскачивать.

Отчасти такое поведение объясняется тем, что отровертам опасно проявлять себя в группе: это может привлечь внимание к их непохожести на остальных. При отсутствии врожденного инстинкта соответствовать условному общему знаменателю они вынуждены пристально наблюдать за происходящим, анализировать и имитировать нормальное социальное взаимодействие, маскируя внутренний протест и нонконформизм. Наш робкий бунтарь честно стоит в очереди, ждет зеленого сигнала светофора, говорит уместные вещи и так далее – но не инстинктивно, а потому что постоянно изучает поведение других в поисках подсказок. Правда, внешне придерживаясь правил, отроверты никогда их по-настоящему не признают.

Хотя отроверты редко осознанно занимаются подрывной деятельностью, их полная независимость от конформизма может порождать идеи, которые в определенных условиях способны повлиять на массы людей или даже на ход истории. Яркий тому пример – Галилео Галилей, кардинально поменявший наши представления о космосе. На основе наблюдений и экспериментов он пришел к выводу, что Земля вращается вокруг Солнца. Это противоречило официальной доктрине католической церкви, признававшей лишь геоцентрическую модель мира, согласно которой все небесные тела вертелись вокруг неподвижной Земли. Галилей вынужден был отречься от своего открытия под угрозой смерти, но в душе продолжал считать по-своему, зная, что правда на его стороне. Время, разумеется, подтвердило его правоту.

Этот внутренний протест распространяется и на коллективные традиции, будь то религиозные обряды, национальные праздники или локальные обычаи. Такие ритуалы редко вызывают у отровертов искренний интерес: в подобных социальных ситуациях им сложно найти точку опоры. Даже значимые жизненные моменты, традиционно выступающие поводом для праздника, – дни рождения, годовщины, выпускные вечеринки – провоцируют неоднозначную реакцию у отровертов.

Точка опоры отровертов находится в личных привычках и традициях. Они предпочитают устраивать свою жизнь по собственным правилам, избегая социальных обязательств вроде посещения церковных служб, университетских торжеств или новогодних застолий. Перед самими собой они не чувствуют необходимости исполнять роли, которые кажутся им навязанными и неестественными. В то же время приверженность личному укладу делает их порой крайне категоричными в вопросах распорядка жизни и устоявшихся привычек.

Такая модель поведения означает, что отроверты скептически настроены к авантюрам и беззаботной спонтанности. Когда их вынуждают выйти за пределы зоны комфорта, они становятся тревожными и неуверенными в себе. Та смелость, что уносит их в неизведанные сферы мысли, отсутствует в повседневной эмпирической жизни. Это их осознанный выбор. Свобода для отроверта – внутреннее, а не физическое ощущение. Они ценят душевное равновесие и самоконтроль больше, чем азарт, эксперименты и риск. Все вызывающее всплеск адреналина, в прямом или переносном смысле, их отталкивает, потому что в такие моменты они не властны над ситуацией. Даже в обыденной житейской рутине потеря контроля воспринимается как угроза их автономии.

Один из моих пациентов регулярно приукрашивал тривиальные детали своей повседневной жизни: к примеру, что он ел на обед и где. Он называл это одним из любимых способов внутреннего протеста. «Примитивная, безобидная природа моей лжи – это легкий укол в душу тем самым людям, от которых я испытываю отчуждение», – объяснял он, окрестив такие мелкие выдумки «актами агрессии отровертов». Подобное скрытое неповиновение группе дает отровертам воодушевляющее чувство свободы. Это способ защитить внутренний мир – важнейшую сферу их жизни, – не вступая в открытый конфликт и не привлекая нежелательного внимания.

Склонность к внешней кротости – не проблема сама по себе. Впрочем, подобная черта может вызвать сложности для отроверта, растущего в семье, где мягкость считается слабостью или даже недостатком. В таком окружении отровертов, особенно мальчиков, часто насильно вовлекают в занятия, нацеленные на укрепление воли и характера. К сожалению, несмотря на благие намерения, попытки силой вывести отровертов из зоны комфорта зачастую ведут к эмоциональному выгоранию. Чем активнее родители, учителя и сверстники стараются «исправить» отровертов, чтобы они стали «как все», тем более неловкими, эмоционально истощенными и подавленными они становятся. В конце концов их кротость берет верх над внутренним бунтом, и формируется своего рода выученная беспомощность: у человека отнимают единственный понятный для него способ существования в мире. Это может привести к тяжелым последствиям – от обращения в психиатрическую клинику до хронического одиночества, лишающих человека тех теплых и значимых связей, которые он мог бы выстроить.

На первом году резидентуры ко мне поступил восемнадцатилетний юноша. Он провел бо́льшую часть пубертатного периода в дневном отделении психиатрической больницы, где у него диагностировали шизофрению. Мне сообщили, что И. был неуклюжим, скромным и даже с трудом смотрел людям в глаза. Однако наедине со мной он проявлял удивительную живость и эмпатию, не демонстрируя ни маний, ни галлюцинаций, ни прочих признаков психоза. Сначала я объяснял это действием высоких доз определенных препаратов, которые ему назначили. И. писал стихи, был начитан и всегда опрятен. Ничто в его поведении не соответствовало классическому описанию шизофрении – болезни, обычно сопровождающейся пренебрежением к себе, безразличием и отсутствием эмоций. И все же опытные коллеги не сомневались в диагнозе. Как начинающий психиатр, я полагал, что просто не вижу очевидного для других: возможно, это особая, еще не знакомая мне форма шизофрении.

Мы встречались ежедневно (такова была практика клиники) и вскоре установили доверительный, почти дружеский контакт. Мы обсуждали научную фантастику и нашли другие общие интересы.