Отроверт. Дар непринадлежности - Рами Камински

к ним и продолжал беседу уже после раздачи сладостей, газет и туалетных принадлежностей. Они признавались, что благодаря мне чувствовали себя менее одиноко. И это было не только утешением, но и первым откровением: сколь велика сила взгляда на мир глазами другого, лишенного осуждения и наполненного чистой эмпатией.

Так начался мой роман с медициной, который тянется всю жизнь. В девятом классе на моем халате была вышита надпись «волонтер». Я не знал диагнозов пациентов и не понимал методов их лечения, но я ощущал себя врачом – потому что помогал людям почувствовать себя лучше, пусть даже на несколько мгновений. С тех пор мое понимание сути работы врача не изменилось. Я по-прежнему формулирую ее так: если человек уходит из моего кабинета, чувствуя себя лучше, чем когда вошел, значит, я все делаю правильно.

Часть II. Мир, созданный для вписывающихся

7. Все мы рождены отровертами

Любые попытки понять поступки человека неизбежно упираются в дилемму «природа – воспитание», а именно в вопрос о том, какие аспекты поведения врожденные, а какие приобретенные. Мы постоянно сталкиваемся с этим противоречием в повседневной жизни. К примеру, если меня легко расстроить, значит ли это, что я родился с нестабильным эмоциональным фоном, или жизненный опыт сделал меня особенно чувствительным к определенным триггерам? Грущу ли я из-за личных обстоятельств или у меня врожденная склонность к депрессии? Почему я так себя веду – это моя природа или результат обучения? Наши решения и опыт формируются под влиянием как биологических, так и социальных факторов, причем в разной степени. Обычно считается, что врожденное изменить нельзя, а приобретенное потенциально можно трансформировать, даже если оно глубоко укоренилось.

Наша коллективная культура привила нам убеждение, будто каждый человек приходит в этот мир с врожденной потребностью в принадлежности, в ощущении себя частью сообщества. Нам рассказывают, что эта склонность появилась в первобытные времена: тогда выживание зависело от способности быть в составе группы и использовать преимущества совместного труда. Долго считалось, что люди запрограммированы на социальную причастность, поскольку у наших доисторических предков членство в племени повышало индивидуальные шансы на выживание.

Хотя в этой теории есть разумное зерно, она отражает лишь часть более сложной и многогранной картины.

Истина в том, что мы приходим в этот мир и уходим из него в одиночку. В отличие от многих животных, живущих в группе, человеческие младенцы остаются беспомощными так долго, что при отсутствии заботы их выживание маловероятно. Тем не менее в большинстве научных дискуссий часто смешивают врожденный инстинкт привязанности (стремление к заботе со стороны другого) с желанием принадлежать к группе. Если привязанность изначальна, то все, что выходит за ее пределы, приобретается.

В раннем возрасте дети не осознают и не чувствуют принадлежности к группе незнакомцев. Младенцам ничего не известно о пространстве, времени, социальных обстоятельствах или происходящем вокруг. Без языка у них нет доступа к вербальной информации, как нет и точки отсчета для разделения внутреннего и внешнего мира. Граница между «я» и другими пока не сформирована. Грудные дети не понимают отношений взрослых и уж точно не в состоянии осознавать сложные концепции, управляющие социальной жизнью. Иными словами, идея группы и своего места в ней им недоступна.

Впрочем, каждый ребенок знает самого себя. Дети рождаются с базовым инстинктом заботы о себе: они плачут и беспокоятся, когда возникает какая-то потребность. Конечно, в раннем возрасте понимание социальных норм крайне примитивно, и способы выражения запросов остаются неясными и неэффективными.

Первые два года жизни проходят в солипсистском ключе: удовлетворение потребностей не терпит отлагательств, независимо от окружающих. Младенец не задумывается, занята ли мать видеоконференцией в Zoom в то время, как он требует покормить его. Затем, примерно в три года, когда язык помогает понимать потребности и мнения окружающих, малышей начинают приучать считаться с другими, преодолевая природную сосредоточенность на себе.

До этого момента нужды ребенка удовлетворялись безусловно. Теперь он постепенно усваивает, что расположение «опекунов» может зависеть от того, насколько его поведение соответствует социальным ожиданиям.

Концепции, способствующие общественной гармонии, например, «делись», «жди своей очереди» или «дай другим сказать», детям внушают без объяснения причин, почему ребенок должен ставить интересы группы выше собственных. Мы говорим: «Так заводят друзей; так правильно…» – и поощряем социально одобряемое поведение улыбками, объятиями, жестом «дай пять» и другими формами похвалы. В то же время, по настоянию воспитателей, параллельная игра, свойственная раннему детству – когда малыши, находясь в одном пространстве, с удовольствием занимаются разными делами и не обращают внимания друг на друга, – постепенно вытесняется интерактивными формами игр, требующими ответных реакций на действия и эмоции окружающих. Ни одна другая когнитивно-поведенческая тактика не применяется столь повсеместно.

Эти благие намерения формируют систему воспитания большинства детей. Их учат подчинять личные инстинкты групповым интересам и осознавать относительность собственной значимости по сравнению с другими. Маленькому ребенку сложно принять, что он больше не центр вселенной, но разочарование компенсируется преимуществами общения. Так ребенка, ранее погруженного в себя, направляют к жизни, построенной на идее сообщества.

Большинство детей адаптируется к такому влиянию достаточно легко, хотя и получают порой болезненные уроки. Исключение составляют истинные отроверты. Даже в очень юном возрасте они попросту не могут пожертвовать своим внутренним миром ради коллективной жизни, несмотря на увещевания воспитателей, учителей и родителей. Им с трудом дается превращение уникальной личности в социальное животное. Вместо этого они сталкиваются с непониманием и неодобрением, которые обычно достаются всем, кто не следует общепринятым нормам. Такой, несомненно, была и моя история.

В 1960-е годы в Израиле было принято, что дети с пятого класса вступали в скаутскую организацию. По своей структуре она во многом копировала американский вариант: дважды в неделю встречи со сверстниками, повсеместно распространенная форма, а подростки-наставники вдохновляли на добрые дела и самопожертвование ради общего блага. В те годы вступление в бойскауты квалифицировалось как вершина социального признания, а тех, кто не присоединялся, считали лузерами и ботаниками.

Родители купили мне скаутскую форму с соответствующим шарфом и кожаной петлей для застежки на воротнике. Я до сих пор помню, каким особенным и взрослым я себя почувствовал, надев ее на местное собрание сообщества. Мы с друзьями едва сдерживали волнение, совершая этот ритуальный переход от беззаботного детства к тому, что тогда казалось первым глотком взрослой жизни. Мы уселись по-турецки на землю, образовав круг, а шестнадцатилетний вожатый, восседая на табуретке, заговорил с нами с предельной серьезностью. Закончив рассказ о том, что значит быть скаутом, он велел встать по стойке смирно и зачитал клятву, которую