Отроверт. Дар непринадлежности - Рами Камински

Будь всегда готов.

Будь готов исполнить свой долг.

Будь верен своей стране и народу.

Всегда самоотверженно помогай другим.

Всегда храни свою святую клятву.

Произнеся эти слова вслух, я впервые осознал, что я – другой. Пока остальные дети были поглощены чувством долга, возложенного на них, во мне поднималось сопротивление. Сколько ни пытался, я не мог разделить их энтузиазм. Хотя большинство мальчишек были моими хорошими друзьями, в тот момент они вдруг показались чужими и далекими. Впервые я ощутил острое одиночество, будто наблюдал за ритуалом со стороны, а не участвовал в нем.

В тот вечер я сказал маме, что больше не хочу быть скаутом. Она посоветовала попробовать еще раз, и я посетил еще два собрания, прежде чем уйти навсегда. Каждое лето мои друзья уходили в походы, чтобы научиться техникам выживания в дикой природе, сплотиться и развлечься без родительского надзора. Я жил в соседнем квартале от остановки, где ранним утром их забирал автобус, и слышал восторженные возгласы, звенящие в рассветной тишине. Я завидовал их беззаботности и накрывал голову подушкой, чтобы не слышать их голосов. По опыту я знал, что, как только они уедут, тревога по поводу упущенных возможностей рассеется и превратится в облегчение от того, что я остался. И все же сам момент прощания каждый раз причинял мне боль.

Помню, как мама однажды зашла в мою комнату, когда я лежал в кровати, закрыв голову подушкой. Она не понимала, почему я завидую детям, которые занимаются тем, что я сам мог бы делать – но что я и только я решил не делать. «Кто тебе мешает поехать с ними?» – спросила мама. Я не знал, как объяснить то, что чувствую, а мама не могла понять, почему я не такой, как другие дети.

У меня не получалось рассказать ей, почему я не мог быть нормальным, – у меня самого не было ответа. Я не понимал, почему поездка, о которой большинство детей может только мечтать, – без присмотра взрослых, с ночевками, шутками и беззаботным хулиганством, – казалась мне невыносимой. Я просто знал: почти все получат от нее удовольствие, а я – нет.

Сейчас я понимаю, почему мама так переживала. Как и родители моих пациентов-отровертов, она хотела, чтобы я участвовал в групповых занятиях, потому что видела в этом путь к социализации. Она знала, что мне нравится школа, и я был дружелюбен и общителен, находясь в собственной зоне комфорта. Однако ее тревожило, что я не стремлюсь вступать в сообщества, ведь для нее, как и для большинства людей, успех в жизни оказывался неразрывно связан с социальной принадлежностью. Со временем она увидела, как коллективные мероприятия оставляют во мне чувство опустошенности и дискомфорта. Мама не понимала меня, но любила и желала мне добра. И поэтому, к счастью, она позволила мне быть тем, кем я рожден, – отровертом.

8. Культура, поощряющая присоединение

Мы живем в культуре, где во главу угла ставится присоединение. Это проявляется уже в раннем детстве, когда нас учат делиться, играть с другими детьми, не обижать их и подстраиваться под поведение сверстников. Когда все выстраиваются в очередь, нам советуют занять место в ней. Когда вокруг царит тишина, мы получаем указание говорить тихо. Когда другие играют на спортплощадке, нас призывают вылезти из песочницы и пойти лазать на турники. Задолго до того, как мы осознаем правила межличностного общения, нас приучают стремиться к включению в коллектив и поощряют к быстрому соответствию ожиданиям, принятым в группе.

Одновременно нам представляются бесчисленные возможности для сближения: совместные поездки, летние лагеря, коллективные игры, внеклассные клубы и так далее. Школьные классы часто делят на команды или секции, причем для усиления групповой идентичности вводятся отличительные признаки (например, команда «красных» и «синих»). Способность адаптироваться в таких сообществах считается залогом гармоничного социального и эмоционального развития, а вот избежать участия в них практически невозможно.

Стремление вписаться усиливается в раннем подростковом возрасте, когда мы обнаруживаем (часто на горьком опыте), что игнорирование группы приводит к отвержению и изоляции, зато конформизм приносит социальные дивиденды. Жажда популярности и общественного одобрения становится всеобъемлющей по мере того, как ужесточаются критерии принадлежности к группе, а популярные группировки все больше сплачиваются.

Эта навязчивая система присоединения начинает ослабевать примерно после двадцати лет, когда структуры, созданные для нас взрослыми (школа, кружки, лагерь, семья и т. д.), теряют жесткое внешнее оформление. Постепенно развивающаяся способность к абстрактному мышлению позволяет нам вступать в более условные сообщества, основанные на общих идеях и ценностях: политические партии, религии или другие идеологии. Такой переход – последний шаг к зрелому ощущению принадлежности.

К этому моменту мы усваиваем однозначный урок: во взрослой жизни нельзя рассчитывать, что группы возникнут сами по себе – так, как это происходило в старшей школе или студенческом общежитии. Теперь приходится самостоятельно искать потенциальные сообщества, прилагать усилия для вхождения в них или даже инициировать их создание.

Аналогичным образом меняется и система социального рейтинга. В детстве и подростковом возрасте группа неофициально (и несправедливо) присваивает каждому участнику определенный статус, опираясь на те же критерии, которыми руководствуются и другие социальные млекопитающие: внешний вид, здоровье и физическая сила. Для взрослых механизм работает иначе. Привлекательная внешность по-прежнему дает преимущество, но социальный рейтинг теперь все больше зависит от неосязаемых маркеров: богатства, происхождения, национальной принадлежности и других расплывчатых качеств. Особую ценность приобретает эксклюзивность: чем сложнее получить доступ к сообществу, например, в загородный клуб или ассоциацию выпускников престижных университетов, тем сильнее стремление туда попасть.

Большинство в коллективе уделяет непропорционально много времени поддержанию дружеских связей. Люди входят в бесчисленные объединения, расходуя время, деньги и энергию на то, чтобы их приняли, пусть даже без энтузиазма, и узаконили их положение. Такое поведение поощряется с детства: нас постоянно убеждают, что социальное признание имеет решающее значение.

С одной стороны, подобная динамика делает присоединение к коллективу более трудоемким. Взрослым требуется больше мотивации, чем детям, которым возможность вступить в группу подается на блюдечке. С другой стороны, взрослые переживают отказ гораздо острее. У людей коллективного склада, неудачливых в социальном плане, развивается тревожность, страдает самооценка и возникают другие проблемы ментального здоровья, потому что они привыкли отождествлять популярность с чувством собственного достоинства.

По мере того как социальная жизнь становится все более самодеятельной, потребность в принадлежности превращается в насущную. Причастность к группе – будь то формальное сообщество, например религиозная община, или сложившийся круг друзей – дает ту поддержку,