Отроверт. Дар непринадлежности - Рами Камински

Сплоченность особенно необходима обществу в целом в моменты глобальных испытаний, когда любая группа смыкает ряды в мрачной решимости. Природные катастрофы, войны и террористические акты – все это угроза коллективной безопасности. В такие моменты люди зачастую готовы пойти на серьезные жертвы, а иногда даже рискуют собственной жизнью ради спасения других, включая незнакомцев. Подобный альтруизм редко встречается в повседневности, потому что бо́льшую часть времени хорошие отношения с окружающими не требуют особых усилий или самоотречения. Жадность, неравенство, конкуренция – все те явления, которые общество терпит и даже поощряет в благополучные времена, – оказываются неприемлемыми в период кризиса. Тогда образцом поведения, а порой и подвигом становятся помощь другим и совместное преодоление трудностей, а не концентрация на собственных интересах. Подобная самоотверженность вызывает именно то социальное одобрение, которое в спокойные времена обычно сопутствует финансовому успеху или элитному статусу. Чем серьезнее угроза общественному существованию, тем крепче чувство единства и выше готовность к самопожертвованию. И группа призывает каждого участника внести вклад в коллективное выживание.

Этот принцип неоднократно подтверждался во время пандемии COVID-19. С появлением вируса общество практически мгновенно ввело беспрецедентные ограничения, которые строго соблюдались. Предприятия закрылись на неопределенный срок, школы отправили учеников домой, целые страны объявили добровольный карантин в попытке остановить распространение инфекции. Люди соблюдали дистанцию в два метра друг от друга, избегали встреч в закрытых помещениях и носили маски в общественных местах, причем не только ради собственной защиты, но и ради безопасности окружающих. Одновременно резко возросли благотворительные пожертвования и другие формы коллективной взаимопомощи: доставка еды пожилым или прикованным к постели людям, горячие линии для социально изолированных. На таких примерах общество продемонстрировало, что коллектив действительное сильнее, чем сумма его отдельных частей.

Приведенные доводы подтверждают основной и неизменный культурный принцип, актуальный в любом обществе во все времена: вместе лучше, чем поодиночке. Для многих это действительно так, особенно в трудные периоды, но не для отровертов. Они никогда не чувствуют истинного единства с коллективами, в которые попадают, даже если сплочение становится жизненно необходимым для выживания всех.

Наша культура возлагает столько надежд на общность, что другая точка зрения – взгляд отроверта – автоматически воспринимается как патология. Если мы убеждены, будто существует лишь один верный путь жить, то траектория отроверта неизбежно кажется ошибочной. К счастью, многие не согласились бы с таким утверждением. Нам не нужно быть одинаковыми. Скорее, наоборот, мы не просто принимаем людей с самыми разными темпераментами, но и нередко наслаждаемся их компанией. Непричастность к коллективу – всего лишь один аспект личности, который влияет на восприятие собственной жизни. И все же к этой особенности мы относимся иначе, чем к другим: продолжаем требовать от отровертов отказаться от своего настоящего «я» в пользу интересов социума. Возможно, так происходит потому, что очень многих из нас вынудили пожертвовать внутренним солипсизмом в обмен на одобрение окружающих.

Давление, оказываемое на отровертов с целью социализировать их, зачастую утомительно и раздражающе для обеих сторон, а вот эффективным не бывает никогда. Многие мои взрослые пациенты до сих пор мучаются вопросом, почему они не могут примириться с тем давлением, которое на них оказывают семьи и общество, заставляя следовать общепринятым нормам.

Один из таких случаев – история моей пациентки Т. Когда мы начали встречаться онлайн, она находилась в состоянии эмоционального паралича, вызванного сильной тревогой, из-за чего все казалось невозможным. Она принимала ряд психотропных препаратов, но безрезультатно, и уже два года была прикована к постели. Когда Т. вышла на связь в Zoom, лежа в кровати, растрепанная и расстроенная, она буквально дрожала от переполнявших ее эмоций. Она сказала, что всегда считалась «паршивой овцой» в семье, потому что у нее ничего правильно не получалось. Т. была из очень состоятельной аристократической семьи, члены которой отличались своей надменностью и представлялись идеальными в обществе, поколениями следуя одним и тем же социальным канонам. Внутри семьи существовали однозначные правила, как следует жить: не выделяться, быть сдержанным, обладать безупречными манерами, владеть загородным домом в правильном месте. Мужчины были обязаны работать в одной из немногих одобренных сфер деятельности, а женщины – заниматься приготовлением обедов, причем с таким рвением, как будто это их настоящая профессия.

Т. была противоположностью всему этому. С раннего детства она чувствовала себя робкой, неуверенной и неловкой в собственном теле. Ей казалось, что она изо дня в день пытается сдать невыносимый экзамен, но постоянно проваливается. Ей казалось, что есть некий правильный образ жизни – некий код, известный всем, кроме нее. Т. была убеждена, что все вокруг, взломав этот код, могли легко и уверенно двигаться по жизни, в то время как она постоянно балансирует на грани, рискуя ошибиться. Непреклонность семьи в вопросах приемлемого поведения вызывала ощущение, что одно лишь присутствие Т. нарушает гармонию окружающих. Хуже того, она начала впитывать чужое неодобрение, принимая его за собственную вину. Она стала считать себя ленивой и вальяжной, эгоцентричной и надменной, откликаясь эхом на критику, звучавшую в ответ на ее отказ участвовать в фарсе коллективной жизни.

За все эти годы у Т. диагностировали комплекс расстройств настроения и психики. Ей назначали лекарственные препараты, магнитную стимуляцию мозга, специальные диеты, когнитивно-поведенческую и диалектическую поведенческую терапию – целый арсенал методов. Но все они не работали. Т. отправляли в реабилитационные центры, хотя она никогда не употребляла алкоголь или наркотики. Она послушно следовала каждому плану лечения, каким бы нелогичным он ни казался, потому что отчаянно хотела почувствовать себя лучше. И все же ее состояние в определенном смысле лишь ухудшалось, так как отсутствие прогресса списывали исключительно на нее саму: «Она недостаточно старается» и «Она не хочет выздороветь». Эти обвинения лишь усиливали тревогу и чувство оторванности от мира вокруг, делая повседневную жизнь почти невыносимой.

Парализованная страхом провала, Т. сомневалась в каждой мысли и эмоции. Она пыталась построить карьеру: получила степень магистра по программе MBA и нашла работу в области инвестиций в недвижимость. Но она продолжала чувствовать глубокую отчужденность от студентов и коллег. В итоге она ушла с работы, а периоды самоизоляции от общества становились все продолжительнее. Со временем даже случайная встреча с соседом стала для нее испытанием. Т. превратилась в затворницу. Устав от терапии, она до минимума сократила контакт с внешним миром. Врачи пришли к выводу, что она «боится жизни». К сожалению, эта догадка оказалась верной, но, будучи высказанной в конце долгого диагностического пути, прозвучала скорее