По ту сторону сознания. Нейронаучный подход в психотерапии - Андрей Владимирович Курпатов

«рептильный мозг» смотрит на образы, создаваемые для него корой головного мозга – сигналы, представления, негативные прогнозы и т. п., – и реагирует на них. Сейчас же этот «экран» пуст, но это не значит, что животное «лишено сил»: если мы найдём способ всё-таки продемонстрировать ему значимый стимул, оно, не сдерживаемое конкурирующими доминантами, проявит даже бóльшую активность.

Таким образом, этот эксперимент по декортикации наглядно показывает, что витальные функции (то есть те, что обеспечивают наше физическое выживание) находятся существенно ниже корковых областей. И даже в отсутствие коркового зрительного, слухового и обонятельного анализаторов животное способно, пусть и с большими ограничениями, воспринимать окружающий его мир («безусловный стимул – реакция»).

Эту рецептивность «нижнего этажа» мозга необходимо учитывать, поскольку если мозг способен воспринимать воздействие внешних стимулов настолько неосознанно, то неудивительно, что многие стимулы способны вызывать у нас целые каскады эмоциональных реакций в обход сознания. То есть нет ничего необычного в том, что человек не может понять, почему он испытывает то или иное состояние, и кажется, будто бы оно возникает совершенно «само собой», «на ровном месте», «непонятно, из-за чего».

Именно так зачастую протекают панические атаки, приступы «немотивированной» тревоги или характерное невротическое расстройство, которое определяется пациентами как «страх страха». Несмотря на то, что клиент психолога может жаловаться на «беспричинную тревогу», на деле у неё, конечно, есть определённый триггер, который, впрочем, может человеком и не осознаваться (хотя детальное исследование обстоятельств ситуации, как правило, позволяет их выявить).

По этой же причине любой из нас чувствует своего рода дискомфорт, оказываясь в незнакомой обстановке. Неизвестность (отсутствие в нашем поведенческом репертуаре подходящих шаблонов) является, по существу, «внутренним стрессором», который опять-таки не осознаётся и влияет на психоэмоциональное состояние человека на этих глубинных слоях психики[258].

Точно такой же эффект выраженного нервно-психического напряжения могут вызывать ситуации, когда мы, например, сталкиваясь с какими-то сложностями, не знаем, как поступить. Фрустрация, связанная с невозможностью реализации привычных, отработанных схем поведения, сама по себе является тем стрессом, который побуждает своего рода «ориентировочную реакцию», которая сопровождается психофизиологической стрессовой мобилизацией.

Крайне важно понимать, что в психических реакциях человека нет ничего «случайного» или «само собой происходящего». Любое состояние, которое испытывает человек, – тревожные ли это расстройства, раздражительность, приступы гнева, депрессивное переживание, поведенческие или личностные расстройства – является результатом тех или иных психических процессов, протекающих в мозге.

Учитывая сам принцип организации мозговых структур, мы можем осознавать лишь мизерную часть тех психических процессов, которые приводят нас к тем или иным эмоциональным состояниям. При этом любое из них может как-то интерпретироваться нашим сознанием, но эта интерпретация не является «объективной оценкой», результатом «личностной рефлексии» и т. п. Нет, это только версия, которая создаётся сознанием, оперирующим лишь теми данными, что ему доступны.

Вот почему «нейтральные», казалось бы, стимулы могут вызвать у человека выраженный стресс. Какую угрозу, объективно говоря, несёт в себе, например, «замкнутое пространство» лифта? А чем рискует человек на специально оборудованной смотровой площадке на небоскрёбе? Или зачем бояться змеи, которая не является ядовитой и находится за стеклом террариума?

Но подобные страхи встречаются постоянно:

⮞ какой-то неосознанный стимул на уровне физиологического, по сути, автоматизма вызывает у человека внутреннее напряжение;

⮞ возникает испуг – человек может испугаться самого чувства дискомфорта, связанного со своей эмоциональной реакцией, или додумывает какие-то его «причины» («задохнусь», «потеряю сознание», «не удержусь на ногах», «а вдруг всё-таки укусит»);

⮞ «обнаруженная» же таким образом мнимая угроза лишь замыкает порочный круг тревожной реакции, поскольку теперь и сознанию «понятно», что ситуация является крайне «опасной».

Совершенно неслучайно П. Маклин предлагает модель именно «триединого мозга», а не просто отдельных его структур. В каком-то смысле это три разных голоса, каждый из которых звучит в общем хоре. Здесь есть и наши рациональные, «логичные» представления о действительности, но есть и более глубинные структуры, а у последних в каком-то смысле своя жизнь и своё восприятие тех же жизненных ситуаций. Всё выглядит так, словно бы в нас параллельно совещаются и человек, и млекопитающее с рептилией, лишённые способности к сознательной интеллектуальной деятельности.

Но почему в таком случае удаление коры головного мозга у животных приводит к понижению общего психического тонуса – животное выглядит сонливым, подавленным? Если именно ствол мозга – это наша, образно говоря, внутрипсихическая электростанция, производящая нервно-психическое напряжение, то удаление коры, напротив, должно освободить эту энергию из «реактора» ствола мозга?

В этом, разумеется, нет ничего удивительного: в отсутствии коры устраняются и естественные, конкурентные в норме – то есть напряжённые и динамические – отношения между корой и подкоркой. Когда у коры своё видение происходящего, а у подкорки – своё, то между ними естественным образом возникает напряжение, обусловленное взаимными согласованиями, и это происходит на постоянной основе. Лишаясь же одного из этих внутренних «игроков», животное переходит в режим удовлетворения самых базовых потребностей. Странно было бы ожидать от футбольной команды, что она начнёт показывать всё, на что она способна, после того как с поля удалили всех её соперников.

Мы привыкли к тому, что постоянно находимся в каком-то внутреннем диалоге, который не даёт нам покоя, заставляет что-то делать, принимать какие-то решения, из-за чего-то переживать. Мы считаем это своей направленной интеллектуальной деятельностью, но на деле этот «внутренний диалог» – разговор сознания с «химерами» подсознания, порождаемыми более глубокими и примитивными стволовыми структурами.

Именно ретикулярная формация не даёт нам покоя даже в тех случаях, когда мы вполне могли бы не беспокоиться. В норме её задача – обеспечивать оптимальный уровень активации для решения актуальных задач, что соответствует закону Йеркса – Додсона: существует оптимальный уровень возбуждения для каждой задачи, при котором наша эффективность максимальна[259].

Однако человек, в отличие от своих эволюционных предков, не находится в ситуации постоянной угрозы для жизни. Нам не нужно быть готовыми в любой момент спасаться от хищника и других негативных средовых факторов, да и ресурсы для удовлетворения голода и создания физического комфорта (температура, влажность и т. п.) не требуют от человека постоянной поисковой активности.

Так что наша внутренняя «электростанция» вынуждена постоянно искать способы потратить свою «рептильную» энергию выживания. Роль таких «угроз» и выполняют «химеры» подсознания – сложные цели, не предполагающие естественного эндогенного конца соответствующих доминант. На уровне сознания, в префронтальной коре, возникают образы будущего[260], которые проблематизируются в подсознании (дефолт-система мозга) путём создания «химер», представляющих различные аспекты бессознательного инстинкта самосохранения.

Проще говоря, способность человеческого мозга проектировать будущее, с одной стороны, приводит к созданию различных подсознательных целей («химеры» успешности, признания, счастья, здоровья, любви, красоты и т. п.), являющихся социокультурными производными базовых