Власть кошмара и дар покоя - Диана Эванс

— Ты говоришь, что скучаешь по ним? По родителям?

Илэйн снова посмотрела на «небо», где таял ещё один сон, на этот раз о тёплом хлебе.

— Я скучаю по идее них. По ощущению дома. По запаху мастерской отца и звуку напева матери. Но я не та девочка, которой они знали. Та Илэйн умерла бы здесь в первый же день. Я… я стала тем, кем должна была стать. И здесь, как это ни парадоксально, я наконец перестала бояться самой себя.

Он придвинулся ближе. Его тёмная форма отбрасывала на неё дрожащую тень.

— А то, чему ты научилась… вышивать? Читать? Это осталось с тобой?

— Чтение — да, — кивнула она. — Иногда, в твоей библиотеке, я касаюсь свитков, и они рассказывают мне истории не словами, а чувствами. Это даже лучше. А вышивать… — она покачала головой. — Нет. Мои руки по-прежнему не для этого. Они для чего-то другого.

Она посмотрела на его щупальце, всё ещё лежащее на её руке.

— Они для того, чтобы держать тебя, когда боль становится невыносимой. Чтобы быть якорем в твоём шторме. Это… это достаточно хорошее применение для моих неумелых рук, ты не находишь?

В его сияющей ране на груди пробежала мягкая, тёплая волна света. Это был не всплеск боли, а нечто иное. Нечто похожее на ответную благодарность.

— Более чем, — прошептал он. Его щупальце слегка сжало её пальцы. — Это самое прекрасное применение, какое только можно представить.

Дорогие мои и любимые читатели!

Приглашаю Вас в новинку 18+

Яд сестринской зависти

https:// /shrt/VBqR

Зависть сестры отняла у Элиры всё: имя, магию и будущее. Обвинённая в тёмном колдовстве, она была сослана в Мёртвые Пустоши — проклятую землю, где магия искажается, а выживание становится жестокой наукой.

Но Пустоши, предназначенные стать её могилой, стали горнилом, переплавившим её боль в стальную волю. Отбросив академические догмы, Элира открыла в себе древнюю магию Источника — грубую, первозданную силу самой жизни. Под руководством загадочного духа Пустошей она научилась не сотворять заклинания, а быть силой.

Теперь она возвращается.

Под маской молчаливой чужестранки Ариэль Элира вновь ступает в стены Академии, где у власти стоит её сестра-предательница. Её цель — не слепая месть, а доказательство невиновности. Но когда тщеславие Морганы выпускает на свободу порождение её собственной тьмы, Элире предстоит последнее испытание.

Уничтожить сестру, дав ей то, чего она заслуживает? Или рискнуть всем, что у неё осталось, чтобы спасти ту, что когда-то отняла у неё всё? Её выбор определит не только их судьбы, но и саму природу магии в этом мире.

Глава 10. Игла и песня

Тишина, последовавшая за её признанием, была тёплой и плотной, как стёганое одеяло. Она укутала их, создав в Зале Искусственного Неба свой собственный, маленький кокон. Щупальце Сомнуса всё ещё лежало на руке Илэйн, и его прохлада стала привычным, почти успокаивающим ощущением.

— Ты сказала, что твои руки не для вышивания, — его голос, обычно раздававшийся из пустоты, теперь исходил от тёмного силуэта, придавая ему ощутимую физичность. — Но они создают нечто бесконечно более ценное. Они ткут покой.

Илэйн смотрела на их соединённые руки — её живую, тёплую, и его тёмную, инопланетную.

— Это звучит так поэтично. На самом деле всё гораздо прозаичнее. Это боль, Сомнус. Мучительная, выворачивающая наизнанку боль. Я просто научилась… направлять её.

— Именно это я и имею в виду, — настаивал он. — Ты берёшь нечто уродливое и ядовитое и превращаешь его во временную передышку. В тишину. Разве это не самое утончённое искусство? Превращать боль в облегчение?

Он замолчал, и его форма слегка колыхнулась, словно от внутренней борьбы.

— Я… я никогда не рассказывал тебе о том, что было до того, как я стал «Повелителем».

Илэйн замерла, боясь спугнуть этот хрупкий момент откровения. Она лишь легонько сжала его щупальце в ответ, давая понять, что слушает.

— Я не всегда был… этим, — он сделал неопределённый жест, очерчивая контуры своей нынешней формы. — В самом начале, когда я только застрял в этом мире, я был почти бесформен. Сгустком инстинктивного страха. Но чтобы выжить, чтобы понять это место, мне пришлось учиться. Я наблюдал за снами, за страхами, за малейшими всплесками эмоций. И я начал… подражать.

— Подражать? — не удержалась Илэйн.

— Да. Я слышал в чьём-то сне колыбельную. И я пытался… воспроизвести её. Это было ужасно. Звук был похож на скрежет ломающихся костей и вой ветра в пустоте. Но это была попытка. Я видел воспоминание о закате и пытался воссоздать его здесь, в своих покоях. Получались лишь багровые всполохи, сводившие с ума тех, кто случайно их видел. Я был уродливым пародийным художником, который, не имея рук, пытался рисовать, выплёвывая на холст собственную гнилую плоть.

Его голос дрогнул от давней, застарелой горечи. Илэйн представила это: одинокое, испуганное существо, пытающееся хоть как-то выразить себя в мире, который оно отравляло своим присутствием, и терпящее сокрушительное поражение снова и снова.

— Со временем я перестал пытаться создавать что-то красивое. Я сосредоточился на ужасе. Это получалось… естественно. Я стал виртуозом кошмара. Но где-то в самых потаённых глубинах, в тех самых «запретных» коридорах, о которых ты догадываешься… там до сих пор хранятся эти первые, неуклюжие попытки. Жалкие подобия песен. Искажённые образы цветов. Они… стыдны.

— Они не стыдны, — страстно прошептала Илэйн. — Они… трогательны.

Он фыркнул, и это прозвучало как короткий порыв ветра.

— Трогательны? Мои первые «наброски» свели с ума трёх стражей, которые их увидели.

— Но ты пытался! — она повернулась к нему, её глаза горели. — Ты, существо из мира хаоса, пытался создать что-то, что не имело отношения к страху. Ты искал красоту. Разве это не самое человечное, что только может быть?

Его щупальце дёрнулось у неё в руке. Он замолчал, ошеломлённый этой перспективой.

— Я… я никогда не думал об этом так.

— Покажи мне, — внезапно попросила она. — Покажи мне одну из своих первых «песен».

В воздухе повисло напряжённое молчание. Она чувствовала его внутреннюю борьбу — стыд против зарождающегося желания быть понятым.

— Это опасно, Илэйн. Это… нестабильно.

— Я уже привыкла к твоей нестабильности, — улыбнулась она. — И я не боюсь.

Он не ответил, но воздух вокруг них изменился. Мерцающие сны над их головами померкли. Вместо них из самого пространства, словно из невидимых струн, родился звук. Он был тихим, едва слышным. Далеким эхом чего-то, что когда-то могло быть мелодией. В нём слышался скрип, шелест, слабый, чистый звон, тонущий в гуле низких частот. Это не было музыкой.