Власть кошмара и дар покоя - Диана Эванс

Это был жест, не требующий перевода. Жест доверия. Жест принятия.

Из его груди вырвался сдавленный, похожий на стон звук. Его форма задрожала, стала ещё плотнее. Вокруг них поплыли лёгкие, серебристые искры — не кошмары, а нечто иное. Напоминающее звёздную пыль.

— Я не могу поцеловать тебя, Илэйн, — прошептал он, и в его голосе была вся боль мира. — У меня нет губ. Нет дыхания. Нет ничего, что было бы достойно прикоснуться к тебя так.

Она улыбнулась сквозь навернувшиеся слёзы. Грустной, нежной улыбкой.

— А я не хочу твоих губ, — ответила она так же тихо. — Я хочу тебя.

Она закрыла глаза и медленно, давая ему время отпрянуть, наклонилась вперёд. Её лоб коснулся того места, где должна была быть его голова. Там, где пульсировала тёплая, тёмная энергия его сущности.

Контакт. Не физический в человеческом понимании, но от этого не менее реальный.

В её разум хлынули не образы и не боль, а чувство. Чистое, безграничное, оглушительное чувство. Это была не страсть, не влечение в привычном смысле. Это была… благодарность. Это было облегчение. Это была та самая тишина, о которой он говорил, но умноженная в тысячу раз, наполненная таким светом, что её захлестнули слёзы.

Он не двигался, застыв в немом изумлении. А потом она почувствовала ответ. Лёгкое, почти невесомое давление в ответ. Его «поцелуй». Отлитый из тишины и того странного, невозможного света, что рождался в месте, где сходились их души.

Когда она наконец отстранилась, в воздухе всё ещё висели серебристые искры. Его форма медленно таяла, возвращаясь к своему рассеянному состоянию, но в комнате теперь витал новый запах — запах озона после грозы и чего-то сладкого, неуловимого.

— Никто… никогда… — его голос прервался, не в силах подобрать слов.

— Я знаю, — прошептала Илэйн, всё ещё чувствуя на своём лбу эхо его прикосновения. — Я знаю.

Они не говорили больше ни слова. Им и не нужно было. Всё было сказано. Их запретная связь, рождённая в боли и отчаянии, только что пересекла очередную грань. И обратного пути не было. Не потому, что они были пленниками обстоятельств, а потому, что ни он, ни она больше не хотели этого пути.

Глава 9. Осколки прошлой жизни

Они находились в Зале Искусственного Неба. Над ними медленно плыли бледные, призрачные сны, выхваченные Сомнусом из предрассветного сознания города. Один, особенно яркий, был о полёте — чьё-то альтер эго парило над облаками, и Илэйн невольно проследила за ним взглядом, пока он не растаял в бархатной черноте купола.

— Ты скучаешь по этому? — его голос прозвучал не из пустоты, а откуда-то рядом. Он принял свою более собранную форму, тёмный и колеблющийся силуэт, сидевший в паре шагов от неё.

— По полёту? — уточнила она, отрывая взгляд от неба.

— По свободе. По простым радостям.

Илэйн задумалась, обняв колени.

— Иногда. Но это… как скучать по детству. Ты помнишь ощущение, но не можешь вернуться. Да и не хочешь, потому что стал другим.

— Расскажи мне о том, кем ты была, — попросил он. Его щупальце с бархатистыми шипами лежало на полу между ними, неподвижно, как спящая змея. — До того, как стала моим… дегустатором.

Она почувствовала лёгкий укол. Не от щупальца, а от слова «дегустатор». Оно вдруг показалось ей таким утилитарным, таким неверным для того, что начало зарождаться между ними.

— Я не была ничем примечательным, — начала она. — Мои родители… они были хорошими людьми. Обычными. Отец был переплётчиком. Помню запах кожи и клея в его мастерской. Он всегда пах… надёжностью.

— А мать?

— Мать… — губы Илэйн тронула грустная улыбка. — Она была вышивальщицей. Её руки всегда были в движении, создавая красоту из ничего. Она пыталась научить и меня, но у меня не получалось. Нитки путались, узоры выходили кривыми. Она говорила, что мои руки созданы для чего-то другого.

Горькая ирония этой фразы висела в воздухе, не нуждаясь в комментариях.

— Они… знали? О твоём даре?

— Они догадывались, что со мной что-то не так, — тихо сказала Илэйн. — Слишком чувствительная. Слишком замкнутая. Я видела, как они перешёптывались, глядя на меня, когда я нечаянно успокаивала расплакавшегося на улице ребёнка, просто прикоснувшись к нему. Они боялись за меня. И… боюсь, что боялись меня.

Она замолчала, глотая комок в горле. Эти воспоминания были старыми шрамами, которые всё ещё ныли.

— Они умерли, когда мне было пятнадцать. Эпидемия лихорадки. Я пыталась… я пыталась поглотить их страх, их боль. Но я могла лишь сидеть рядом и чувствовать, как их жизнь ускользает, а вместе с ней и весь их ужас перед смертью наводняет меня. Я не могла помочь. Я была просто губкой, впитывающей их агонию.

Щупальце Сомнуса шевельнулось и медленно, давая ей время отпрянуть, легло поверх её руки. Оно было прохладным и твёрдым, но его тяжесть чувствовалось как попытка утешения.

— После их смерти я осталась одна. Дом продали за долги. Я перебивалась случайными заработками. Моим «хобби», если это можно так назвать, стало чтение. Я проводила дни в городской библиотеке, среди старых фолиантов. Я искала… ответы. Кто я? Почему я такая? Существовал ли кто-то ещё с таким же проклятием? Она горько усмехнулась. — Я не нашла ничего. Лишь сказки о ведьмах и поглотителях душ. Я стала библиотекарем. Это была тихая, незаметная работа. Я раскладывала книги по полкам, ремонтировала переплёты, как когда-то отец… и впитывала страхи читателей. Страх не сдать экзамен, страх перед бедностью, страх одиночества… Это было… управляемо. Пока однажды я не поглотила кошмар ребёнка, который видел, как тени на стене его спальни оживают и тянутся к нему. Это был не детский бред. Это был один из твоих.

Он не ответил. Он просто слушал, и его молчание было красноречивее любых слов.

— А потом… потом люди стали приходить ко мне сами, — продолжила она. — Сначала шёпотом, украдкой. — Девушка из библиотеки, она может помочь». Я стала неофициальным целителем. Я брала плату едой, свечами, чем угодно. И с каждым поглощённым кошмаром я чувствовала, как во мне накапливается эта… грязь. Эта тьма. И я понимала, что это лишь слабый отголосок чего-то большего. Источника. И вот однажды Тени пришли за мной.

Она повернулась к нему, её глаза блестели в призрачном свете искусственных снов.

— И знаешь, что самое странное? Иногда, сидя здесь, в самом сердце источника всех кошмаров, я чувствую себя… чище, чем тогда. Потому что здесь эта тьма имеет смысл, имя и лицо. Вернее… нечто большее, чем лицо.