Власть кошмара и дар покоя - Диана Эванс

она вышла к решётке в полу — не железной, а словно сплетённой из окаменевших сухожилий. Заглянув внутрь, она увидела, что течёт внизу не вода. Это была густая, чёрная, маслянистая река, в которой с тихими, пузырящимися воплями тонули искажённые лица, лопались сферы с алыми зрачками, а сгустки первозданного ужаса срастались в невообразимые формы. Запах сероводорода, гниющей плоти и отчаяния ударил ей в ноздри.

Её стошнило прямо на холодный, пульсирующий пол. Сквозь спазмы она услышала его голос, полный такого стыда, от которого сжималось сердце.

«Прости… Это… отходы. То, что ты помогла мне отделить. Яду нужно где-то скапливаться».

Решётка бесшумно затянулась живой тканью. Теперь Илэйн понимала: она была не просто «дегустатором», а частью системы очистки, фильтром на гигантских очистных сооружениях его вечной болезни. Эти подземные реки были сточными водами, отравленными нечистотами его существования.

Были и другие запретные места. Зал, где с потолка свисали сотни прозрачных коконов-куколок, внутри которых пульсировали тени, зародыши будущих кошмаров для города. Она смотрела, как один из коконов лопнул, и из него, с жалобным плачем, выплыло нечто бесформенное и испуганное, прежде чем его поглотила тьма. Этот безжалостный конвейер производства ужаса вызывал у неё большее отвращение, чем встреча с любым готовым монстром.

Но самое сильное табу витало вокруг спирального спуска, который, как она догадывалась, вёл в самое сердце замка. Подойдя к тому месту, где должен был быть вход, она не ощутила запрета, а скорее мольбу. Волну такой первобытной, ничем не прикрытой уязвимости, что её физически отбросило. Он не просто скрывал это место, он умолял не видеть его полностью обнажённым, лишённым даже намёка на форму, чистую, нефильтрованную агонию.

Вернувшись в свои покои, Илэйн прислонилась к стене, чувствуя под ладонью её тёплую, ровную пульсацию. Он создал для неё этот улей, эту искусственную безопасность, этот пузырь в сердце своего безумия. Каждый запретный коридор, каждая зашитая рана на теле замка были не проявлением власти, а актом отчаянной заботы. Он, сам будучи воплощённым хаосом, пытался оградить её от самых тёмных уголков своей души.

Она закрыла глаза. Он был прав, она не была готова увидеть всё. Но теперь она понимала: её тюрьма была самой роскошной из когда-либо созданных клеток, выстроенной из страха тюремщика причинить боль своей пленнице. И это осознание делало её невольницей добровольной. Она оставалась не потому, что была пленницей, а потому, что его боль стала её болью, а его попытки защитить её самым искренним признанием, на которое он был способен.

Глава 8. Первый поцелуй, отлитый из тишины

Время в замке текло иначе, не подчиняясь смене дня и ночи. Оно измерялось ритмом их странных встреч, от болезненных сеансов «дегустации» до тихих бесед в комнате с искусственным небом. Илэйн уже не просто изучала Сомнуса. Она училась существовать с ним в одном ритме, как два музыканта, исполняющих сложную, меланхоличную симфонию.

Однажды они сидели в её кабинете. Вернее, сидела она, расположившись на полу, прислонившись спиной к тёплой стене. Он был своим обычным «рассеянным» присутствием, наполняющим комнату лёгкой дрожью воздуха.

— Сегодня… тихо, — заметила Илэйн, прислушиваясь к гулу замка. — Город спит спокойно?

— Относительно, — прозвучал его голос, и в нём слышалась усталая удовлетворённость. — Их страхи сегодня… мелкие, бытовые. Боязнь опоздать, страх неодобрения, тревога о завтрашнем дне. После того, что мы с тобой фильтруем, это… почти что лекарство.

Он говорил «мы». Илэйн заметила это. Раньше он говорил «ты» или «я». Теперь «мы». Это маленькое слово грело её изнутри сильнее, чем любое пламя.

— Мне жаль, — неожиданно сказала она.

В воздухе повисло удивлённое молчание.

— Сожалеешь? О чём?

— О том, что ты не можешь видеть солнце, — объяснила она, глядя в пустоту, где концентрировалось его присутствие. — Или чувствовать дождь на коже или есть яблоки.

Он засмеялся. Звук был странным, многоголосым, похожим на перезвон хрустальных колокольчиков, смешанный со скрипом старого дерева. Но это был смех. Настоящий.

— Я не помню, каково это иметь кожу, Илэйн, — сказал он, и в его тоне не было горечи, лишь лёгкая ирония. — Мои ощущения… иные. Я чувствую вибрации страха, вкус отчаяния, текстуру кошмаров. А тишина, которую ты мне даришь… она для меня слаще любого твоего яблока.

Он помолчал, а затем одно из его щупалец, тонкое и полупрозрачное, выплыло из тени и коснулось её волос.

— И твои волосы, — продолжил он, и его голос притих, стал задумчивым, — для меня пахнут не шампунем. Они пахнут… покоем.

Илэйн замерла, не дыша. Его прикосновение было нежным, почти робким. Оно не несло в себе ни боли, ни образов, ни намёка на кошмар. Это было просто прикосновение. И от него по всему её телу разбежались мурашки.

— Я… я никогда не думала, что покой может иметь запах, — прошептала она, чувствуя, как учащается её пульс.

— Для меня имеет, — так же тихо ответил он. — До тебя я не знал, что это вообще возможно.

Щупальце медленно скользнуло с её волос на щёку. Прохладная, гладкая поверхность коснулась её кожи. Она закрыла глаза, позволяя этому ощущению заполнить себя. Это было безумием. Она должна была бояться, отпрянуть, кричать. Но вместо этого её сердце колотилось от чего-то совсем иного. От предвкушения. От странного, запретного влечения.

— Ты дрожишь, — заметил он, и его голос прозвучал прямо рядом с ней. Он приобрёл более плотную, сконцентрированную форму, став тёмным, колеблющимся силуэтом, стоящим на коленях перед ней.

— Я не боюсь, — выдохнула она, открывая глаза.

Две точки тусклого света, подобие глаз, смотрели на неё из его тёмной массы.

— Тогда почему?

— Потому что я никогда раньше… — она запнулась, подбирая слова, — …никогда раньше меня не касалось что-то, что одновременно было и болью, и спасением.

Он замер. Воздух вокруг них сгустился, наполнившись невысказанными словами и запретными чувствами.

— Илэйн, — его голос был едва слышным шёпотом, в котором смешались надежда и отчаяние. — То, что происходит… то, что я чувствую… это неправильно. Я не должен…

— Должен? — она перебила его, и её собственный голос приобрёл несвойственную ему твёрдость. — Кто решает, что правильно, а что нет? Те, кто спят спокойно в своих кроватях, не зная, что защищает их от настоящего ужаса? Или мы те, кто живёт в самом сердце этого ужаса и находит в нём нечто большее?

Он не ответил. Его щупальце всё ещё лежало на её щеке. Оно было прохладным, но под её кожей от этого прикосновения разливалось тепло.

— Я хочу… — начала она, но слова застряли в горле. Вместо них она подняла руку и накрыла ладонью