Надежда для князя: переписать судьбу - Наталья Нежданова

Я совершенно точно знаю, что ни у одной позиции нет абсолютной правоты. В СССР действительно помимо всего хорошего было много и плохого. Но ведь и здесь, в Российской империи, полно зла и вопиющей несправедливости!

Память прежней Наденьки щедро делится конкретными примерами. Так называемый «Циркуляр о кухаркиных детях», серьёзно затруднивший поступление в гимназию детям простых людей. В моём родном мире это тоже было. И что там, что здесь — вызвало огромное возмущение очень многих думающих людей.

Меня осеняет вдруг: тот, кто его издал, возможно, сам того не желая, здорово сыграл в пользу тех самых революционеров! Обрубить социальные лифты одарённым людям из простонародья — что может быть хуже? Вместо того, чтобы спокойно учиться, реализовывать свои таланты и потом трудиться на благо родной страны, они жестоко обижены и обозлены. И, несомненно, охотно прислушаются к «сбивающим народ с панталыку».

А беспросветная жизнь прислуги? А чудовищные условия труда у рабочих?

В мозгу словно щёлкает что-то. Да ведь отец Наденьки как раз и пытался это изменить! Руководитель департамента торговли и мануфактур, он разработал целый закон о фабричной инспекции, призванный реально защитить права простых трудящихся. Ограничить продолжительность рабочего дня десятью часами. Навести порядок с работой несовершеннолетних. Установить минимальную зарплату, право на отпуск и пособие по болезни.

После того, как с ним случилась беда, про этот проект словно забыли вообще! А тот, кто встал на место трагически погибшего Павла Григорьевича, сделал всё, чтобы превратить всё-таки созданную фабричную инспекцию в пустышку, абсолютно не способную защитить реально страдающих людей от беспредела алчных дельцов.

Это случайность? Или же…

Глава 10

Что, если кто-то ведёт большую хитрую игру, вполне осознанно и целенаправленно толкая Российскую империю к катастрофе? — приходит мне в голову.

Нет, это уже слишком! Где политика, и где — я? Да и бред это. Идиотская конспирология!

И что мне до этого вообще? Я точно не смогу ничего изменить. Разве что лично для себя. Я даже знаю имя того человека, с кем ни в коем случае не должна связывать свою судьбу! Князь Борис Вяземский.

Мне нужно как-нибудь встать на ноги. Развить свой дар. А потом уехать куда-нибудь за границу. Вместе с мамой. И жить там тихо и спокойно. Вдали от страшных бурь, что скоро беспощадно прокатятся по этой земле.

Но ведь это… низко! Подло, в конце концов!

А что я могу сделать? Даже если я приду и скажу, что я из другого мира и знаю будущее, мне никто не поверит! Не дослушают даже. Просто укоризненно покачают головами и запихнут в местную психушку.

Сердце заходится от боли и отчаяния. На глазах выступают слёзы. Господи, как же мне быть-то?

Я подумаю об этом позже! — твёрдо говорю себе. В конце концов, меньше, чем через месяц — нас с квартиры попросят! С этим срочно надо что-то решать!

Я заставляю себя отлепиться от ограды набережной и идти домой. Ни к чему волновать лишний раз Елизавету Петровну.

Подхожу к нашему дому. Через парадный вход таскают какую-то мебель. Иду сквозь арку во двор, к чёрному входу.

— Здравствуй, Надюша!

Нет, только не это! Ерошка!

Я в ужасе отшатываюсь. Так, что даже роняю перчатку.

Он наклоняется, подбирает её, но вместо того, чтобы отдать мне, крепко сжимает в своей руке.

— Погулять со мной не хочешь? Ты ведь любишь театр?

В сознании рождаются яркие образы давно потерянного мира. Елизавета Петровна была завзятой театралкой. Они с отцом обычно бронировали целую ложу. Я тоже порой присутствовала. Втихаря, впрочем. Потому что устав нашей гимназии запрещал учащимся посещать подобные заведения.

Однако Павел Григорьевич позволял мне нарушать правила. Может, потому, что они всегда выбирали исключительно приличные спектакли?

Вот что мне ответить теперь? Наконец, всё-таки прерываю затянувшуюся паузу:

— Давно разлюбила! К тому же я сильно занята!

— Вот как? И чем же?

— Какое вам до этого дело?

— Мой папаша вчера говорил с твоей мамашей… Надеюсь, она тебе уже сообщила?

— Зарубите себе на носу, — решительно произношу я, — я никогда не стану вашей женой!

— Куда ты денешься? — усмехается мажор. — Вы же — нищие!

Кровь бросается в лицо. Мне хочется расцарапать наглую ухмыляющуюся рожу.

— Перчатку отдайте! — требую я.

Он протягивает её мне, но отдёргивает руку, как только я намереваюсь взять.

— Тю-тю! — он раскатисто хохочет и забрасывает её на крышу дровяного сарая.

Я разворачиваюсь и бегу к чёрному входу, со страхом до дрожи ожидая, что негодяй будет меня преследовать. К счастью, он не осмеливается.

Поднимаясь по лестнице, я изо всех сил пытаюсь успокоиться. Я не должна подавать виду, что что-то не так! Елизавете Петровне и так тяжело. А кроме неё у меня никого здесь нет.

Пока меня не было, кухарка успела приготовить обед. Но Елизавета Петровна его даже не касалась. Ждала меня.

— Ну, как, Наденька? — взволнованно спрашивает она.

— Всё в порядке, мама! — изо всех сил стараясь, чтобы мой голос звучал бодро, отвечаю я.

— Что Порфирий Андреевич сказал?

— Всё хорошо! Дал мне упражнения для развития дара. Говорит, это не сразу придёт!

— Наденька, голубушка, может, и вовсе ни к чему тебе утруждаться? — тихо произносит Елизавета Петровна. — Зачем девушке боевая магия?

Я тотчас вспоминаю совсем недавнюю стычку с Ерошкой. Ох, сказала бы я ей сейчас… Но здесь так не принято. Впрочем, оно и к лучшему. Культуре общения, принятой у здешних образованных людей, стоило бы поучиться очень многим даже в моём родном мире.

Я убираю верхнюю одежду, споласкиваю руки под жестяным умывальником и накрываю на стол. Мы молча обедаем и я усаживаюсь в своё любимое кресло. С той самой книжкой. Сначала теория, потом — практика. Не отступлюсь! Ни за что!

Даже не успеваю оглянуться, как пролетают три часа. За окном начинает темнеть. Елизавета Петровна зажигает керосиновую лампу и ставит на столик рядом с моим креслом. Сама же опускается на стул с другой стороны и принимается штопать чулки. Мы и правда нищие…

Я печально вздыхаю и смотрю на Карлушу, который с откровенно унылым видом сидит на своей жёрдочке. Как будто всё понимает.

— Давайте помогу! — говорю я.

Елизавета Петровна поднимает