Её Чудовищные Звери - Э. П. Бали

чувствовала ли себя так Лия, когда я держал ее в плену в своей комнате. Я никогда не планировал этого, но когда пришло время и мой отец дал мне золотой ошейник, это казалось правильным в извращенном смысле. Часть меня, которую я держал взаперти, хотела держать ее рядом. Хотела, чтобы ее запах оставался рядом, и хотела держать ее на виду.

Это началось с ненависти. А потом я провел с ней больше времени. Каждую минуту моего дня и ночи, на самом деле. Я начал видеть за ширмой своей слепой ненависти. Потребовалась моя вынужденная физическая слепота, чтобы действительно увидеть совершенные части, которые делали ее особенной. Нежный звук ее дыхания, надежное биение ее сердца, печальный вздох между ее губами.

То, как ее кожа—

Внезапный мысленный образ моего отца, тащащего тело акулы Аурелии по проходу перед моей свадебной церемонией, проносится перед моим мысленным взором, и меня выворачивает в раковину. Моя вернувшаяся метка горит еще сильнее, когда я брызгаю на нее водой, капли шипят и испаряются, касаясь моей кожи. Я нащупываю края раковины руками и не осознаю, что сжимаю так сильно, пока не слышу тонкий треск. У меня есть пол-ума вырвать ее из стены и размахнуться ею в сторону рептилии позади меня, но странное воркование останавливает меня.

Когда я возвращаюсь в спальню, крокодилиха проводит щеткой по волосам Косы, пока он сидит неподвижно и холодно на кровати. — Ты собираешься сделать и мои? — спрашиваю я мертвым голосом.

Я чувствую ее взгляд на себе. — Твои не такие красивые.

Мои намного длиннее, чем у Косы, но серебряные волосы — это совсем другое дело. В клетках позади нее Дикарь рычит и переворачивается. Лайл вздрагивает, просыпаясь, вытягивая лапы, его дыхание сбивается, когда на него наваливается замешательство. Это будет, блядь, интересно.

Катерина встает, удовлетворенная своей работой. Она поворачивается к моим звериным братьям и командует: — Вы двое остаетесь, — затем поворачивается ко мне. — Вы оба идете передо мной, где я могу вас видеть. Мы идем на завтрак.

Черная волчья форма Дикаря поднимается на ноги, когда мы выходим, и только когда дверь за Катериной закрывается, могучий, гневный рык сотрясает стены. Крокодилиха останавливает нас резкой командой, и я вынужден остановиться, пока она врывается обратно в свою комнату и рычит: — Никакого шума. Никакого рычания. Никакого лая. Никакого рева.

Комната позади меня замолкает, слышно только тяжелое дыхание. Катерина издает одобрительный звук и выходит из комнаты. — Продолжайте, — говорит она, толкая меня в спину, как будто я идиот.

Молча, Коса и я идем по коридору, и я следую за своим носом к еде. К моему удивлению, мы выходим наружу, недалеко от входа, под навесом, построенным для защиты от палящего солнца глубинки. Еда разложена на длинном столе, где сидит гиеновая матриарх, потягивая, по запаху, эспрессо.

Немного поодаль от стола кто-то плачет; другой скулит, и я чувствую запах человеческой крови и звон стали. Здесь, в клетках, находятся люди.

Коллекционер приказывает нам сесть, и я чувствую на себе взгляд ведьмы. Косе приказано есть своего лосося, маринованного в лимоне. Я голоден, но мне не приказано пододвинуть ту тарелку с беконом, которую я чувствую. — Посмотри на него, — говорит Катерина. — Ты действительно думаешь, что заклинание покрывает его драконью аниму?

— По крайней мере, частично. Было бы разумно проверить это.

Было бы *разумно* оставить нас в покое.

— Лучше приступить, — говорит Катерина. — Ксандер.

— Да, Регина? — послушно говорю я, поворачиваясь к звуку ее голоса.

— Здесь есть несколько людей из лиги защиты дикой природы, которые попытались проникнуть внутрь и украсть некоторых из моих пригодных для разведения самок. Это недопустимо, не так ли?

Моя кровь нагревается, сердце колотится, и я говорю: — Нет, недопустимо.

— Ты защитишь свою Регину?

— Всегда. — Меня сейчас вырвет кислотой на эту землю.

— Следуй за охранником. — Она подает сигнал, затем цепи гремят, замок лязгает, и тихий женский всхлип переходит в рыдание. Пленница звучит молодо. Она не ребенок, но молодая женщина. Примерно того же возраста, что и Аурелия. — Убей ее.

Без моих сил она заставляет меня сделать это своими человеческими руками. Перед моим мысленным взором проносится образ Аурелии. В частности, она кричит на полу моей пещеры, стекло разбито вокруг нее, половина правой ноги все еще отсутствует. Моя кровь хочет взорваться через глазницы.

Я решаю, что Катерина Крокодилус не может умереть. Она должна страдать за это. Если я должен остаться здесь и присматривать за своими братьями, она должна быть убеждена, что я под действием проклятия, и в моих движениях не должно быть колебаний.

Каким-то образом я заставляю свои ноги подойти к молодой леди. Я не могу сказать ей, что сожалею. Я не могу остановить ее убийство. Я снова оказываюсь беспомощным перед силами более злобными, чем я. Она не сопротивляется, когда я приближаюсь к ней. Она ничего не делает, только всхлипывает и скулит, запах ее слез наполняет мой нос. Я эффективно ломаю ей шею, а затем осторожно кладу ее на землю.

Я просто благодарен, что это не Дикарь и не Лайл. Дикарь был бы разрушен этим.

Гиеновая матриарх фыркает, и я не могу сказать, от отвращения или презрения. — Он плачет кровью, — говорит она. — Какая насмешка.

Я убираю руки за спину, чтобы скрыть тот факт, что мне нужно сжать их в кулаки. Тьма следует за мной, как мой собственный личный Жнец. Я думал, что становлюсь лучше. Я думал, что мое время совершать плохие поступки прошло. Как глупо было даже думать об этом.

— Что ж, остальных тоже нужно убрать, — говорит Катерина. — Достань свои наушники.

Я перестаю дышать. Конечно, она хочет бить в самое горло. Это заклинание позволяет ей полностью использовать ситуацию, и она не собирается упускать возможность. С обсидиановыми цепями вокруг меня я не могу обратиться, но мои гены Берсерка все равно возьмут верх. Проглотив комок в горле, я киваю. — Да, Регина.

Пусть она выместит эту жажду крови на мне. К тому времени, как она доберется до моих братьев, она будет удовлетворена и, надеюсь, оставит их в покое. Я достаю наушники и кладу их в карман. Двери клеток с визгом открываются. Красная пелена не застилает мне глаза, потому что я, блядь, ничего не вижу. Но это все равно «красный» в моих ушах и в моей голове. В моей пропитанной кровью, почерневшей душе. Это своего рода песня. Уродливая. Злобная.

Все время, пока я преследую и убиваю этих людей, я полностью осознаю, что происходит, не в