Жена Фараона, которую должны казнить - Маргарита Фуаро

Потом хмыкнул.

— Однажды твой язык всё-таки доберётся до озера раньше тебя.

— Зато без сопровождения ему будет скучно.

Меру за моей спиной едва слышно втянула воздух.

Кахем махнул рукой.

— Идём.

Мы шли по коридорам, где каждый встречный успевал замолчать прежде, чем я проходила мимо. Шёпот стал осторожнее, но не исчез. Я слышала его спиной.

— Она идёт к Великой…

— Хенут не простит…

— Фараон дал ей семь дней, но Дом Лотоса помнит дольше…

Дом Лотоса.

Я видела его впервые.

Сначала — запах. Сладкий, густой, почти липкий: лотос, масло, мёд, нагретые ткани. Потом — свет. Он был мягче, чем в тронных залах, просеянный через тонкие занавеси. Потом — вода в неглубоких бассейнах, лепестки на поверхности, узкие дорожки, белые колонны, женские силуэты за полупрозрачными тканями.

Красиво.

И страшно.

В тронном зале власть давила золотом и копьями. Здесь — взглядом, молчанием, поворотом головы.

Женщины смотрели на меня из-за занавесей. Кто-то прятал улыбку. Кто-то делал знак от скверны. Одна совсем юная девушка уронила поднос с гранатами, когда я повернула к ней лицо.

Меру шла почти вплотную ко мне. Я чувствовала, как она дрожит.

— Не бойся, — сказала я тихо.

— Я не за себя, госпожа.

Вот как.

Меня провели в сад.

Сад Ночных Лотосов даже днём казался сумеречным. Высокие стены закрывали его от прямого солнца. В узком бассейне плавали тёмные листья, над водой поднимались бледные цветы. В тени сидела Хенут-Небет.

Великая жена не поднялась.

Ей и не нужно было.

Она была в белом и золоте, безупречная, спокойная. На запястьях тонкие браслеты, на шее широкий воротник с синими камнями. Возле неё стояли две служанки. У одной на руке я заметила синюю ленту с вышитым золотым глазом.

Я запомнила.

Хенут указала на место напротив.

— Сядь, Неферет-Айя.

Чужое имя снова отозвалось внутри неприятным уколом.

Я села.

Кахем остался у входа в сад. Меру — позади меня. Служанка с синей лентой наливала напиток в тонкие чаши. От жидкости пахло лотосом и чем-то горьким.

— Ты плохо выглядишь, — сказала Хенут.

— Трудная ночь.

— Убийцам часто тяжело спится перед водой.

Я взяла чашу, но пить не стала.

— А матерям?

В саду стало тихо.

Меру за моей спиной перестала дышать.

Хенут посмотрела на меня.

Вчера в тронном зале она была ледяной. Сейчас — ещё спокойнее. Но именно это спокойствие было опасным. В её глазах не было вспышки гнева. Только холодный расчёт: куда ударить, чтобы больнее.

— Ты стала смелее после отсрочки.

— Нет. Просто поняла, что молчание всё равно не спасает.

— Молчание спасает чаще, чем правда.

— Не детей.

Её пальцы на чаше чуть сжались.

Почти незаметно.

— Не произноси это слово рядом со мной так, будто оно тебе принадлежит.

Я поставила чашу на столик.

— Какое?

— Дети.

Ветер шевельнул лотосы на воде.

Я смотрела на неё и впервые по-настоящему видела не Великую жену. Не опасную красавицу. Не женщину, которая хочет моей смерти.

Мать.

Или ту, у кого забрали ребёнка настолько жестоко, что ей понадобился виновный, чтобы не сойти с ума.

— Иари был вашим сыном? — спросила я.

Хенут улыбнулась.

Очень медленно.

— Как любопытно. Вчера ты не помнила своего преступления. Сегодня — не помнишь, чьего ребёнка убила.

— Я не убивала его.

— Разумеется. — Она чуть наклонила голову. — Ты никогда ничего не делала прямо. В этом и была твоя прелесть.

Слово «прелесть» прозвучало как «грязь».

Я заставила себя не отвести взгляд.

— Что вы хотите от меня?

— Посмотреть.

— На что?

— Осталась ли ты прежней.

Служанка с синей лентой поставила перед Хенут блюдо с тонкими ломтями фруктов и отступила. Её рука дрожала. Лента на запястье была чистая, новая, с вышитым глазом из золотой нити.

Я снова посмотрела на неё.

Хенут заметила.

— Нравится?

— Лента?

— Цвет. Синий защищает царскую кровь.

— От чего?

— От дурного глаза. От зависти. От женщин, которые хотят большего, чем им дали.

— И защищает?

— Нет, — сказала Хенут. — Как видишь, нет.

Она взяла ломтик граната, но не съела.

— На похоронах Иари ты улыбалась.

Я молчала.

Внутри что-то дёрнулось. Не моё. Чужое. Лёгкое жжение под рёбрами, как от старой пощёчины.

— Я этого не помню.

— Удобно.

— Да. Очень удобно проснуться с чужой виной и приговором на шее.

Её глаза чуть сузились.

— Чужой?

Ошибка.

Я почувствовала, как Меру за моей спиной сжала ткань моего платья.

— Виной, которую мне приписывают, — поправилась я.

Хенут поставила чашу.

— Неферет-Айя, ты всегда была умнее. Раньше твоя ложь была тоньше.

— Возможно, я устала.

— От чего?

Я посмотрела прямо на неё.

— От смерти.

Хенут не ответила сразу.

В саду капала вода. Где-то за стеной рассмеялась женщина, но смех быстро оборвался.

— Смерть утомляет только тех, кто не умеет извлекать из неё пользу, — сказала Хенут наконец.

— А вы умеете?

Её улыбка исчезла.

На одно мгновение.

И в этом мгновении я увидела страшное: она не просто ненавидит меня. Она держится за эту ненависть, как за край пропасти. Если отпустит, останется только пустота.

— Ты пришла сюда с новым лицом, — тихо сказала она.

— Лицо то же.

— Нет. Раньше ты смотрела так, будто считала всех нас фигурами на доске. Теперь смотришь так, будто впервые увидела кровь на собственных руках.

Я не нашла, что ответить.

Потому что она попала слишком близко.

Хенут наклонилась ко мне. От неё пахло лотосом, золотом и горечью напитка.

— Я не знаю, какую игру ты начала. Не знаю, зачем спасла Сену. Чтобы купить себе время? Чтобы заставить фараона сомневаться? Чтобы снова вползти в его тень?

— Я спасла его, потому что он задыхался.

— Как просто.

— Да.

— Простота тебе не идёт.

— Зато помогает, когда ребёнок синеет.

Хенут ударила ладонью по столику.

Чаша подпрыгнула. Меру вздрогнула. Служанки у стены опустили головы.

А Великая жена тут же снова стала спокойной.

— Не смей, — сказала она мягко. — Не смей говорить о детях так, будто одно доброе действие смыло то, что ты сделала.

— А если я не делала?

Она посмотрела на меня, и я впервые увидела в её глазах не только ненависть, но и