Жена Фараона, которую должны казнить - Маргарита Фуаро

Страх, что я могу оказаться права.

— Тогда мир устроен ещё хуже, чем я думала, — сказала она.

На мгновение между нами повисло что-то почти честное.

Потом Хенут откинулась на спинку сиденья.

— Семь дней — щедрый дар.

Я молчала.

Она взяла чашу и наконец отпила.

— Некоторые дети не получили и этого.

Фраза вошла тихо. Без крика. Без угрозы.

И от этого стала страшнее.

Я поднялась.

— Я должна вернуться к Сену.

— Конечно. Спасай его. Лечи. Спорь с врачами. Требуй воду, ткань, воздух. Будь полезной. Полезных казнят не сразу.

Я задержала взгляд на служанке с синей лентой.

— А бесполезных?

Хенут улыбнулась.

— Бесполезных не казнят, Неферет-Айя. Их просто перестают замечать.

Я пошла к выходу.

Кахем отступил, пропуская меня. Меру почти бежала следом. Уже у самой арки я обернулась.

Хенут сидела неподвижно, будто весь разговор ей наскучил. Служанка с синей лентой наклонилась к ней, чтобы что-то прошептать.

И тогда я увидела на внутренней стороне её запястья маленькое тёмное пятно.

Не родинку.

След ожога в форме глаза.

Точно такой же знак был вышит на ленте.

Служанка почувствовала мой взгляд и резко спрятала руку в складках одежды.

Хенут тоже посмотрела на неё.

Потом на меня.

И улыбнулась.

Медленно.

Очень спокойно.

Я вышла из сада с одной мыслью: синяя лента — не просто украшение.

А значит, смерть Иари была ближе к Дому Лотоса, чем мне хотелось думать.

Глава 7

Отец у двери

К вечеру Сену стало легче.

Не хорошо. До «хорошо» было далеко. Но легче.

Жар держался, дыхание оставалось неровным, пальцы всё ещё холодели, когда он засыпал слишком глубоко. Но приступов не было. Он даже выпил несколько глотков воды с мёдом и не выплюнул лекарство Хепу-Сехмету в лицо, хотя, судя по взгляду, очень хотел.

Это я сочла добрым знаком.

Хепу — дурным воспитанием.

— Царевич должен принимать отвар без капризов, — проворчал он, убирая чашу.

Сену отвернулся к стене.

— Он ребёнок с температурой, а не маленький жрец на экзамене, — сказала я.

— Царская кровь не отменяет послушания.

— Зато жар отменяет аппетит, терпение и любовь к горькой траве.

Хепу посмотрел на меня так, будто снова пожалел, что меня не утопили утром. Но спорить не стал. За день мы оба устали настолько, что сил хватало только на главное.

А главным был Сену.

Меру к вечеру уже знала, где должны стоять чистые чаши, какую ткань смачивать, когда открывать окно, когда звать меня, а когда лучше молчать. Сат-Исет перестала вырывать у меня из рук каждую ложку, хотя всё ещё следила за мной так, будто я могла в любой момент превратиться в змею.

Кахем сменил двух стражников у двери, но сам остался.

— Вы вообще спите? — спросила я, когда он в третий раз проверил коридор.

— Когда во дворце нет убийц.

— То есть никогда?

Он посмотрел на меня.

— Ты быстро учишься.

В другое время я бы, наверное, улыбнулась. Но ночь уже поднималась за окнами. В дворцовых коридорах стихали шаги, лампы становились ярче, тени — длиннее. И чем тише делалось вокруг, тем сильнее я чувствовала: этот мир ночью не спит. Он просто перестаёт притворяться безопасным.

Сену задремал ближе к полуночи.

Сат-Исет устроилась у его ног. Меру сидела у стены с чистыми тканями на коленях. Хепу ушёл за новым отваром, недовольно приказав мне не «трогать царевича без нужды», будто я весь день делала это ради развлечения.

Я стояла у окна и смотрела на тёмный двор.

Отсюда не было видно священного озера, но я знала: оно рядом. Вода ждала. Не сегодня — значит, через семь дней. Или раньше, если Сену станет хуже.

Я потерла запястья. Повязки уже сменили дважды, но следы верёвки всё равно горели.

— Неферет-Айя.

Я обернулась.

Раэм стоял в дверях.

Не в полном золоте, как в тронном зале. Без короны. Без тяжёлого нагрудника. В простой белой одежде, с широким золотым браслетом на предплечье и знаком солнца у горла. Но даже так комната будто стала меньше.

Меру тут же опустилась на колени. Сат-Исет вскочила, низко склонив голову. Кахем выпрямился у стены.

Я не поклонилась.

Не из дерзости. Просто на секунду забыла, что должна.

Раэм заметил.

Конечно, заметил.

Но ничего не сказал.

Его взгляд прошёл мимо меня — к ложу.

Сену спал, свернувшись на боку. Лицо маленькое, бледное, ресницы дрожат. Рука поверх одеяла сжата в кулак.

Фараон не вошёл дальше порога.

Он остановился там, где кончался свет от коридорной лампы.

— Как он?

— Дышит ровнее, — сказала я. — Жар пока не спадает. Приступов после полудня не было.

— Это хорошо?

— Это лучше, чем утром.

Он принял ответ молча.

Я ждала, что он подойдёт к сыну.

Он не подошёл.

Смотрел на него издалека, как на священную статую, к которой нельзя прикасаться без ритуала. Или как на рану, которую страшно задеть, потому что снова хлынет кровь.

Сену тихо всхлипнул во сне.

Раэм едва заметно напрягся.

Но остался у двери.

И почему-то именно это меня разозлило.

Не его приговор. Не холодный взгляд. Не «если он умрёт — тебя утопят». Всё это было страшно, но понятно. А вот это — отец, стоящий в трёх шагах от больного ребёнка и не решающийся сесть рядом, — я выдержать не смогла.

— Вы можете подойти.

Комната застыла.

Кахем медленно повернул голову ко мне. Меру даже дышать перестала.

Раэм посмотрел на меня.

— Мне не требуется разрешение.

— Тогда тем более.

Сат-Исет закрыла глаза, будто решила заранее помолиться за мою душу.

Раэм сделал шаг.

Один.

И снова остановился.

— Он спит.

— Дети чувствуют, когда рядом свои.

— Он не должен просыпаться.

— Он и не проснётся, если вы не будете стоять у двери так, будто пришли объявить новый приговор.

Тишина стала острой.

Кахем тихо произнёс:

— Госпожа…

Предупреждение.

Я услышала. Но было поздно.

Раэм медленно повернулся ко мне всем корпусом.

— Ты забываешь, с кем говоришь.

— Нет. В этом дворце мне об этом напоминают каждые десять шагов.

— Тогда говори осторожнее.

— А вы подойдите ближе.

Его лицо не изменилось. Вообще. Но в глазах стало темнее.

— У тебя нет права учить меня.

— Как фараона — нет. Как отца — не знаю.

Это прозвучало слишком резко.