Ты моя зависимость - Анна Гром

Стандартная боевая операция, расписанная посекундно, в самый раз для первого выхода вновь сформированной огневой группы из штурмовиков, пулеметчиков, снайпера и так далее. Но что-то упорно скребло под лопатками при взгляде на неподвижную шеренгу из двух десятков бойцов, обстрелянных лишь на симуляторах, максимально приближенных к реальным боевым действиям, но всё же далёких от этой самой реальности.

Здесь были свои правила – полудикие, полуплеменные. Делёжка сфер влияния, подвязанных на владении алмазными месторождениями, между оппозиционными группками здорово действовала на нервы местным властям. Великая страна миротворцев, дофига небезразличная ко всему и вся, не преминула предложить свою помощь в обмен на ещё более тесные связи, как военные, так и экономические. Всё же камушки были весьма неплохого качества, и стоили на порядок выше обучения и содержания пары-тройки рекрутов, которых вполне можно пустить на мясо без потерь для бюджета. Вот такая нехитрая бухгалтерия.

– До базы бегом, марш! – рявкнул Разумовский, когда машина сорвалась с места, прокручивая между шинами рыжую мглу. Чёртов песок хрустел на зубах, ржавая пыль оседала ровным слоем на лице, застревала в волосах до железного скрипа и ссыпалась в трусы так, что шутка про старпёра, с которого оный песок сыплется, обрела прямой, как палка, смысл.

Отсчёт времени перевалил за полторы сотни дней. Сто пятьдесят четыре дня в этой мерзкой республике, где ночной ветер продувал насквозь лёгкие, вызывая неясную тоску по Родине. Работы было выше крыши, бестолковой и рутинной, при которой сутки пролетали незаметно, как в бредовом тумане, но ночи отнимали последние силы. В эти ночи он вспоминал Дашу.

То, как погано поступал с хорошей девочкой. Как с вещью. Эта Даша была символом того, как ему жить не получится. Хорошая девочка, в будущем жена и детишки – не его история. Это история не того, кто может сдохнуть под пулями в любой момент. Или если его не спишут к чертям собачьим. А если спишут, чем заниматься на гражданке? Как семью содержать? Да кому он сдался со своим ПТСР, паничками и психозами?

Всё это прокручивалось закольцованной аудиоплёнкой под огромной красной луной в часы осточертевшей бессонницы. И грохотало в голове сейчас, беспощадно добавляя предлог «не», когда капитан обнаружил себя среди груды биомассы, в которую превратились далеко не безнадёжная группа. И совсем они были не ослы, и разведданные оказались полнейшей подставой, и это «мне НЕ всё равно» набатом по мозгам.

Он запомнил каждого в лицо. Мухин – длинный и рыжий, лучший на стрельбище, Ушаков, ушастый, тупой как бревно и неимоверно выпендрёжный засранец, Витька и Колька, не разлей вода, напоминали Разумовскому их с Денчиком. Так и лежат вповалку, видно, один другого прикрывал, так и остались. Над головой грохотали вертолеты подкрепления, которое уже не поможет – слово «подразделение» безвозвратно сменилось на слово «останки».

Среди груды дымящихся трупов Разумовский не ощущал, как собственное тело равномерно прошито осколочными, и кровавая жижа стекает прямо по пальцам, растворяясь в сухой, жадной до влаги почве. Он ничего не чувствовал кроме тупого оцепенения и клокочущей под рёбрами ярости, нарастающей песчаной бурей с каждым неверным шагом вдоль этой адовой Сикстинской капеллы. Одна ничтожная ошибка, стоившая пяти месяцев бездарно профуканного времени и полутора десятков жизней. Ни одному из этих парней ещё и двадцати пяти не было.

– Капитан, вас срочно переправят в Москву, – бледный майор Савинов направлял его неверные шаги к медицинскому вертолёту, пока схлынувшая адреналиновая волна не опрокинула капитана ничком на землю. А Разумовскому хотелось выломать ему безупречные зубы и затолкать керамические осколки в глотку, окончательно теряя над собой контроль.

Савинов исчез из поля зрения быстрее, чем капитан успел даже замахнуться. Разумовский до скрипа продавленной жести впечатывал носок сапога в несчастный контейнер с препаратами – всё, что ему осталось, пока бесстрашный полевой врач подкрадывался к нему с безопасных сторон, чтобы вколоть что-то обезболивающее, обеззараживающее и седативное. До самого приземления в родной столице он бултыхался в блаженном отупении на грани истерии, пока действие инъекций не отпустило его в госпитале быстрее, чем рассчитывали полевые медики.

– Хотите в психи меня записать? И закрыть?

На приём к Наталья Романовой, противной рыжей психотеравтки, Разумовский попал спустя три месяца после ранения, почти сразу после выписки. И теперь эта встреча казалась ему очередной формальностью, которую нужно перетерпеть. Но Наталья думала иначе.

– Закрыть вряд ли. Но пригодность твоя к службе вызывает у меня всё больше вопросов.

Эта рыжая сухая тётка вызывала желание нарисовать ей мишень на лбу и прострелить нахрен. Или просто хорошенько отпялить, потому что, по всей видимости, сделать это некому. Поэтому она и вцепилась, как клещ, мечтая урыть его и самоутвердиться. Так думал Разумовский. Так он хотел думать, несмотря на то что произошло. Чисто технически его вины в этом не было, вина должна была лечь на хреновую разведку. Но это если копать. А если не копать, то легче всего всё свалить на командирский состав.

– Под твоим командованием погибли восемнадцать новобранцев, это большая потеря.

– Большие убытки, вы хотели сказать, – огрызнулся Разумовский.

– Ты сам понимаешь, где ты работаешь.

– Если кто-то из родственников пойдёт в суд. Тебя признают виновным, твоего работодателя пожурят за то, какой хреновый у него командирский состав, репутацию поставят под вопрос, а тебе десяти жизней не хватит выплачивать им моральный ущерб.

– Ну так вы разберитесь, кто виноват, а кто прав, а не копайтесь у меня в башке.

– Преценденты уже были с твоей головой, капитан Разумовский, – Наталья припомнила ему тот срыв после убийства друга. Как будто могло как-то быть иначе.

– А что вы хотели? – его голос дрогнул впервые за весь разговор, Разумовский еле выдавил из себя эту фразу. Она хотела причин, ну пусть получит, иначе не отвалит. – Когда твоего лучшего друга убивают у тебя на глазах, это оставляет след.

– След? – Романова подалась вперёд, – это глубже, чем просто след. Это рана, которая не заживает. И пока ты не признаешь это, ты не сможешь двигаться дальше.

– Мне не нужно двигаться дальше, – отрезал Разумовский, – мне нужно вернуться туда, где я нужен.

– А кто позаботится о тебе? – неожиданно мягко спросила Романова.

Разумовский замер. Этот вопрос застал его врасплох. Он никогда не думал об этом. Не позволял себе думать.

– У меня нет времени на заботу о себе, – буркнул он, поднимаясь, – у меня есть долг.

– Долг перед кем? – Романова тоже встала, – перед теми, кто уже погиб? Или перед теми, кто ещё жив?

– Вы предлагаете мне личной жизнью заняться, – усмехнулся Кир.

– А почему