Ты моя зависимость - Анна Гром

– Потом, позже, – до первой горизонтальной поверхности, а там гори всё в аду.

«Даша, Даша, Даша» через каждый вдох, чтобы она не одумалась и не начала сопротивляться снова, выискивая тысячу причин откладывать неизбежное, чтобы подготовиться, привести себя в порядок, произвести тучу ненужных манипуляций, когда он хотел её прямо сейчас, сию минуту.

У неё губы мягкие, податливые, и сама она покладистая, отзывчивая на любые прикосновения, просто мечта, а не девушка. Джинсы слишком узкие, ему не справиться, только рвать их в клочья, раня грубой тканью нежную кожу. Даша снимает их сама, аккуратно усевшись на краешек постели, пока Разумовский избавлялся от рубашки, рассыпая по полу выдранные с мясом пуговицы. Кир не видел её без одежды, в тот раз густое болото ночи скрыло всё, что сегодня неограниченно доступно, а её напряжение и стеснение первых минут Разумовский своим напором раздавил, скомкал и подмял под себя.

Её тело хрупкое, чувствительное. Даша протестовала, и красивое личико морщилось от боли, когда он слишком сильно сжимал её мягкую грудь, когда слишком больно кусал плечи, шею и маленькие, твёрдые полукружия сосков. Выгибалась дугой под его горячим языком, пока он прокладывал себе путь от плоского живота до аккуратно выбритого лобка и насквозь промокших трусиков.

Её глаза туманило желание, болезненно нарастающее от каждого его прикосновения. Невнятный опыт не в счёт, Разумовский следовал инстинктам и скудным познаниям женской физиологии, пробуя на вкус её возбуждение, а Даша сходила с ума под его пальцами и губами, теряя связь с реальностью. Терпкое удовольствие от мимолётного обладания не шло ни в какое сравнение с постепенным, нарастающим наслаждением от прелюдий, а видеть и ощущать, как ей хорошо под ним, и что он делает всё верно, раскидывало кипяток по венам, по каждой клеточке тела.

Кирилл решил искупить свой промах по полной. Даша шумно вдыхала сквозь сжатые зубы, раскрывалась, подставлялась, до боли сжимала волосы на его затылке, чтобы в следующую секунду распрямиться стальной пружиной оргазма, закусывая свою ладонь, заталкивая обратно слишком громкие для многоквартирного дома крики.

Он вошел в нее резко, когда последние мышечные спазмы внизу живота ещё не утихли, вызывая новую волну, слишком невыносимо, пыточно яркую, что Даша неосознанно отстранялась, тщетно выворачивалась из плотного кольца его рук. Её сдавленные стоны в такт толчкам подначивали двигаться ещё быстрее и глубже, поднимать её ноги выше, почти себе до плеч, становиться на коленки перед её распластанным по постели телом, чтобы кончить ей на живот и на грудь, достигая развязно подставленной шеи. Острое удовольствие стискивать ещё твёрдый член в кулаке, выжимая последние капли и смотреть, как она касается пальцами густых, терпких следов семени, размазывает их по телу, будто снова заигрывает с ним, пока они не застывают саднящей коркой на коже.

– Теперь точно пора в душ, – она в ответ молчала, лишь улыбалась и, как кошка, тянулась, чтобы размять мышцы и показать одуряющую красоту своего тела, томную, ленивую после соития. Разумовский поднял её с постели и рывком закинул себе на спину, а она такая лёгкая, что с нею на плечах можно сделать десяток подходов со штангой.

– Я боюсь высоты! – воскликнула она, выплёвывая из лёгких последний воздух, и Разумовский шутки ради едва не уронил её по дороге, подхватив над полом в самый последний момент. Даша отчаянно сопротивлялась, смеялась и чем-то там грозилась, пока он ставил её на дно ванной и закрывал за собой пластиковую перегородку, сужая пространство до минимума, вталкивая её в холодную кладь плитки, чтобы начать всё заново.

Разумовский на ощупь вывернул краны. Пространство заполнилось шумом воды, заволоклось паром, пока Кир заставлял её прогибаться в спине, наклоняться ниже, грубо подстраивая под себя, сжимая упругие ягодицы до бордовых отметин. Он имел её быстро, резко, ничуть больше не заботясь о её удовлетворении – своё она уже получила с лихвой, а Разумовский с каждой секундой всё острее понимал, что останавливаться не хочет. Узкая спина, изящный прогиб поясницы, хрупкие рёбра, поломать которые можно одним неосторожным сжатием ладони – проще, чем крылья бабочке оторвать. Она давала самозабвенно, компенсируя с лихвой свою неумелость, маленькая, сладкая девочка с задатками первосортной шлюхи, осталось только направить её способности в нужное русло.

Ощущение власти над ней, многократного превосходства в силе открывало безграничный простор для самых смелых фантазий, экспериментов с формами и способами обладания желанной женщиной.

На палец, проникающий в тугое кольцо мышц, Даша отозвалась мгновенным напряжением всего тела, но сопротивляться не посмела. Как чертовски заводила эта её податливость, беспрекословность, а лёгкое недовольство так вообще срывало тормоза. Хотелось иметь ее везде, куда можно и нельзя, а всё, что нельзя хотелось проделать с удвоенным рвением.

– Я не хочу. – Наверное, он слишком расслабился, потерял концентрацию, потому что Даша непостижимым образом вывернулась из крепкого захвата, оказалась с ним лицом к лицу. Прищуренный, строгий взгляд заволочен туманной дымкой – желания близости у неё, казалось, ничуть не убавилось. Она сама потянулась за поцелуем, встав на носочки, смело притянула его к себе за шею, требуя нежности взамен грубого сношения. Разумовский ответил ей, кусая её припухшую нижнюю губу до удивленных вскриков боли, до железного привкуса крови во рту, врываясь в её рот, сталкиваясь зубами, поднял её, усадил на себя, рискуя знатно навернуться на скользком дне душевой.

– Я люблю тебя, люблю, люблю! – в порыве выкрикнула Даша, содрогаясь от мышечного спазма, предвестника очередного оргазма.

Волна холода прошила позвоночник, отзываясь колючим нытьём костей от темени до поясницы, Разумовский едва не отцепил руки, позволив ей ссыпаться сломанной куклой на пол. Её тело ещё содрогалось, и дыхание срывалось на тихий скулёж, когда Кир сжал в кулаке её волосы, задрал ей голову и заставил смотреть себе в глаза.

– Враньё, – тон слишком ледяной, слишком спокойный для его положения, когда он всё ещё был внутри её влажного, горячего организма.

Она ни черта о нём не знает. Все, что может быть в этой маленькой, милой головке о любви, сильно ограничено. Это её люблю отчего-то выкинуло его из реальности в горькую, почти неостановимую паничку на грани со злобой и яростью.

Так рано «люблю» не говорят. Да и за что его любить? Он ничего не сделал хорошего.

Если только за жалование хорошее. Да, с такой оплатой жить можно безбедно. Пока жив, конечно.

О том, чего ему всё это стоило, и в каком болоте дерьма