Ты моя зависимость - Анна Гром

Провалы в памяти до полного выключения сознания и контроля над своими действиями сегодня случились впервые. Перед глазами мелькали ночные кадры, вывороченные до неузнаваемости, исхлёстанные вдоль и поперёк кроваво-алыми полосами, будто не его собственные, а подсмотренные откуда-то сверху. Каждый вырванный кусок воспоминаний вгрызался осколком под кожу, лишал кислорода, выворачивал шкуру наружу с каждым шагом к приоткрытой двери ванной, откуда к его босым ногам тянулся липкий, ржавый язык света.

Он не мог этого сделать. Кто угодно, только не он. Подсознание бросало разуму последние спасательные круги оправдания, чтобы и без того расшатанная психика не слетела ко всем чертям с орбиты в чёрные, бездонные дали, откуда уже не возвращаются. Он не мог сделать то, за что до посинения ненавидел опустившихся мразей, он не мог издеваться над слабой, безвинной душой, которых когда-то поклялся защищать ценой жизни. Он не мог…

Было уже за полночь, когда Даша, притворно обмякшая в его руках, рванулась к двери. Кир поймал её у самого порога и с трудом разжал ей пальцы, намертво вцепившиеся в дверную ручку. Отчаяние придало ей сил – борьба за свободу продлилась дольше, чем Кир рассчитывал. Она до крови расцарапала ему плечи, отбила руки об асбестовый торс, пока не хрустнуло запястье, вытравливая из неё, стоически молчаливой, сдавленный скулёж. Скрутить её в узел мешала заторможенная реакция, а вымуштрованный организм начисто забыл, как обезвреживать противника, не причинив ему вреда. Он просто разжал руки. Даша умчалась, даже не закрыв дверь за собой.

Кир смотрел на себя со стороны, будто он безнадёжно больной в коме, а душа его отлетела и кружит под потолком, прощаясь со своим последним пристанищем. Но он чувствовал всё до мельчайших деталей – её вкус, её запах, её боль, её страх, словно она одна сегодня расплатилась за всё и за всех, однажды причинивших ему вред.

Позвоночник до боли вжимался в дверной косяк, в глазах защипало, сухие, беззвучные рыдания выдрались из глотки калёным железом, Разумовский бессильно съехал вниз, схоронившись в уголке между стеной и сушилкой. Он сорвался с места и помчался за ней следом, будто мог ещё что-то исправить.

Дашу он не нашёл. А свою подворотню с толпой отморозков да.

То, что он искал так долго…

Глава 10

Перо так и осталось в боку, когда он дополз до Дашиной квартиры. Она так и осталась не запертой. Даша так и не вернулась. Где же ты? Сколько же тварей ходит по улицам в такую позднюю ночь! Куда же тебя понесло?!

Нет. Главная тварь сейчас в её квартире. Всё правильно, милая, не возвращайся.

Разумовский доковылял до ванной. Тело работало на автомате. Кир вывернул краны до отказа, заполняя гулкую пустоту ванной шорохом проточной воды, стащил с себя штаны и погрузился в воду, подставляя макушку, плечи, шею тёплым, расслабляющим струям. Разумовский неловко махнул рукой и разбил об акриловый бортик тяжелую керамическую банку с жидким мылом. В воздухе рассыпались молекулы одуряющего запаха марокканских апельсинов, слишком уютного, тёплого, домашнего, будто здесь живёт дружная семья, и трагедия случилась где угодно, только не в этих стенах.

Наверное, Даша любила этот запах. Наверное, она много чего любила, а ведь он ничего не знал о ней. Она говорила что-то про Париж, а он ее не слышал, про приют для брошенных животных, и он снова её не слышал, о том, что она хорошо рисовала в школе, и это прошло мимо, а сейчас стало вдруг так важно. Где она была, что видела, чего хотела и к чему стремилась, он не знал ничего, и от этого разрывалась душа, ведь она уже ему не ответит. Она никогда больше не захочет его видеть. Да и он скоро отправится туда, куда ему давно положено. В отставку. На тот свет.

– Не смей сдыхать в моей квартире! – Он не заметил, как Даша явилась на пороге ванной.

Даша или её фантом нависал над ним и хлестал по щекам, стараясь привезти в себя. Прошло достаточно времени, чтобы организм провалился в благостное небытие, а кровавое болото, в которое превратилась прозрачная вода, прятало от неё его тело, пока она лихорадочно шарила под водой в поисках его ран. Слив с хлюпаньем усасывал в канализацию полтора литра капитанской крови, пока Даша судорожно перебирала сушилку, чтобы, наконец, одеться, и перетряхивала аптечку, вытащенную с верхней полки.

– Боже, я не верю, что делаю это, – она приложила полотенце к ране, не рискуя без врачей вытаскивать из раны ножик, сдавила ему запястье, силясь остановить кровотечение, пока Разумовский безвольной куклой смотрел куда-то в потолок. Открыто подставленный кадык так и манил вытащить из бочины ножик и всадить ему в сонную артерию,и он умолял бы её сделать это, если б мог произнести хоть слово. – Сейчас ты встанешь, уйдешь отсюда и сдохнешь где-нибудь в подворотне, только не здесь, ясно?!

Пережитый ужас и чудовищные последствия мобилизовали её силы и заставили соображать с утроенной скоростью, несмотря на то что каждое движение отдавалось ноющей болью. Какого лешего он удумал, и что хотел этим доказать, оставалось для неё загадкой, разгадывать которую она не собиралась.

Превозмогая боль в надтреснутом запястье, Даша дважды поменяла полотенца, пока на них не перестали расползаться алые пятна. Полы наброшенной поверх обнажённого тела рубашки, белой и безупречно чистой, вымазались в подсыхающий бордовый. Даша держалась. Три пластинки обезболивающего и столько же успокоительного вернули рассудок в ровную горизонталь на время действия таблеток. На пачке написали – два часа.

С ней уже подобное бывало. Тот первый насильно лишил её девственности на заднем сиденье своего старого корыта, а наутро упрямо утверждал, что она сама его спровоцировала. Он был убедителен, Даша юна и наивна, а отношения, построенные на чувстве вины, буйной ревности и сожалении долго не продлились. Что-то, блин, не так, если в её жизни задерживаются лишь чёртовы психопаты. Неужели над ней висит непрошибаемая аура жертвы, что к ней так тянет отморозков? Неужели ей так повезло родиться и жить в полном достатке и в любви, что сейчас мироздание таким изуверским способом восстанавливает вселенское равновесие?

Внутренний голос воем заглушал боль физическую, пока Даша качалась маятником, сидя на краю ванной, где изломанным восковым манекеном раскинулся Разумовский. Сильное сердце перекачивало кровь по венам, слипшиеся ресницы прикрывали глаза, где ослепляющая синева потускнела под грузом вины, застывшей солёными следами от уголков глаз до самых висков. Кир боялся поднять на неё взгляд, не верил, что она жива, а