Ты моя зависимость - Анна Гром

звенит пряжкой на ремне. У Даша нутро сворачивается в болезненный узел, движения его слишком знакомы, слишком зудящий страх вызывают, она вздрагивает, когда полоска выделанной кожи хлёстко выскальзывает с пояса его джинс.

Похоже на дурной сон, на наркотический приход или бред сумасшедшего, он тянет ей руку, и Даша ремень принимает, крепко сжимает его в ладони до хруста костяшек. Хочется назвать его долбанутым и свалить от греха на улицу, где маятник толпы вызывает обманчивое чувство не-одиночества, но она стоит, не двигаясь, и страха нет, будто она в кулаке держит свою власть.

Разумовский, не глядя куда, бросает майку и медленно опускается на колени, смотрит в пол и дышит тяжело, ждёт боли. На безупречном теле ходят от напряжения мускулы, на эту склоненную статую античной эпохи хочется любоваться, пока в глазах не станет щипать от его ослепительной красоты. Но Даша сгорает, плавится от внутренней злобы, от жажды причинять и наносить, легкие выкраивает огонь бешеной ярости, будто его сыворотка впиталась в неё в ту ночь, вместе с его семенем, слюной и потом. Она размахивается и бьёт со всей силы, чтобы оставить на безупречной коже вспыхнувший бордовым след.

– Чёртов психопат!

Ей хватило одного удара. Одного удара, чтобы выдрать из глотки всю свою злобу вместе со слезами, стянувшими горло липкими щупальцами. Одного удара, чтобы рассечь хлыстом сгустившийся воздух, ощутить, как ремень плетью проходится по мягкой коже, услышать придушенный стон, слетевший с его поджатых, искусанных губ. Одного удара, чтобы понять – с неё довольно.

– Я – не ты. – Ремень, звеня пряжкой, отлетает в угол, к груде перебитого Разумовским фарфора и стекла, выстилается змеёй на остатках чьей-то обеспеченной жизни. – Я – не ты!

Повторяет она, срывая голос, бросается прочь из комнаты, кидается в толпу, словно в ледяную воду, чтобы потеряться, запутаться, забыться. Она должна была выстегать его до крови, выместить на послушном теле всю свою боль, страх и ненависть, должна была! Поперёк груди пережимаются тугие ремни, лишая кислорода, заставляя тормозить у обочины, едва не качнувшись с тротуара на ближайший капот – она не хочет делать ему больно, чтоб тебя!

Она. Не хочет.

Бешеный град уличных звуков вонзается в неё пулями, заставляя переть против толпы, втискивать худое тело в редкие бреши почти однородной массы прохожих. До отупения обычный день для пары миллионов простых горожан, и только ей здесь не место. Она, как вирус, вгрызается в безликую массу лейкоцитов, которые давят её количеством до полного уничтожения, гонят человеческим потоком по артериям-улицам, чтобы выплюнуть в грязной клоаке дворов, пропахших мочой и нечистотами.

Там она остановится, прижмётся спиной к стене и будет плакать так долго и надрывно, что вся душа выйдет со слезами. А в сухой выжимке останется лишь понимание и принятие.

Глава 12

Иначе, как шизанутой, Даша назвать себя не может.

Спина, словно выбитая из камня скульптура, капли воды сбегают дорожками вдоль напряжённых болью мышц, огибая ровные треугольники лопаток до тонкой талии и ниже, куда Даша смотреть себе не позволяет. Ванная комната мала для них двоих, здесь тускло светит настенное бра, да и сама квартирка у Разумовского простором не отличается. Простая полиэтиленовая шторка когда-то давно сорвана с петель, Даша вжимается спиной в угол, смотрит, как под ногами у него шумит водоворонка, меняя цвет с алого до бледно-розового. Свежие раны – его вечные спутники, а говорить, откуда взялась эта, далеко не последняя, Кир не желает.

– Ты не обязана быть здесь, – в голосе слышна немая мольба «уйди, Бога ради, уйди, я ведь за себя не отвечаю», а пальцы методично выскабливают кубики бледно-голубой мозаики со стены. Даша с места не сходит, будто вросла намертво в цементный, уложенный дешевой плиткой пол, уже тронутый рыжеватой плесенью.

– Руку перевяжу и уйду, – тихо врёт она. Даша не уйдёт, пока не минует кризис. Она своё отбоялась, она уверенна, как укротитель в клетке с тигром. Даша знает, что влияет на него, что подавляет его срывы одним своим присутствием, и одному дьяволу известно почему, но это работает. Муки совести ли вяжут ему руки, или чувства его сильны настолько, что заглушают яд психозов, сочащихся по капле в измученный мозг, ей неизвестно. Она знает, что Разумовский разнесёт в щепки всё, что попадётся ему под руку, но её не тронет, словно она бронебойной стеной окружена. Иначе, чем охреневшей, Даша назвать себя не может, потому что ей нравится такой расклад.

Разумовский при ней наготы своей не стесняется – она ведь ему далеко не чужая, он лениво, будто боли не чувствует, набрасывает на плечи полотенце, расцвечивая белую ткань у левого плеча в алый. Проходит мимо неё по большой дуге, старается ближе не подбираться, а она не церемонится, нарушая бесстрашно его личные границы, подталкивает в спину, на диван его усаживает, распутывает белоснежные полосы бинтов и повязок, трогает края глубокого надреза шипящим раствором. Она движется проворно, кончики холодных пальцев оставляют стылые следы, а ногти короткие, острые, случайно чертят белесой росписью на его коже. Кир подвисает давно не калиброванным механизмом, и тело предаёт его, откликается горячей волной дрожи в ответ на её прикосновения.

– Дай мне хоть штаны надеть, – в голосе слышится мольба, её близкое тепло разгоняет по жилам кровь, заставляет член против воли твердеть, а лёгким перекрывает кислород. Разумовский сейчас абсолютно ничего и никого не хочет, лишь покоя, которого Даша его лишает подчистую не только присутствием, но даже одним лишь упоминаем своего имени, когда она далеко от него. Сейчас же Даша непозволительно, непостижимо близко, и Разумовскийу кажется, что он вот-вот расклеится окончательно, потому что при ней груз вины давит сильнее, а чувства змеиным клубком сдавливают шею, стирают кости в порошок.

Она чуть отсаживается, примирительно поднимает руки, мол, бога ради. Кир спешно натягивает спортивные брюки, лежащие в соседнем кресле комом, отходит к окну, наблюдает, как на город медленно сползают рыжие сумерки, замедляя его ритм, его биение, его бешеный пульс. Внизу тихо плетутся безликие массы, перемежаясь блеском ходовых огней, повязка туго стягивает плечо, а голая спина чувствует её пристальный взгляд, от которого плечи передергивает ознобом.

– Прекрати делать это.

– Делать что? – её голос твёрд, как камень, и сама она как маяк в бушующем океане. Об неё разбиваются волны, рассыпаются мелкими брызгами, а его укоризненный, подавленный взгляд, на дне которого тлеет синтетическая злоба, падает недолетевшей стрелой ей куда-то под ноги. Она босиком, ей так удобнее, у неё тонкие щиколотки