Ты моя зависимость - Анна Гром

– То, что ты всё знаешь обо мне, не дает тебе права жалеть меня. Мне это не нужно.

Она теперь знает, кто он на самом деле и через что прошёл, они вместе посетили его психиатричку накануне. И это была её инициатива. Что уж она в нём такого увидела, что очертя голову бросилась спасать, Кир не знал.

– Я и не собиралась. Ты не достоин жалости.

– А чего я достоин? Восхищения?! – Разумовский горько усмехается, машинально проверяет кулаком на прочность оконное стекло. Крепкое, долго лупить придётся. Хочется разнести к херам всю обстановку, потому что Даша выворачивает ему внутренности, она для него упрек и вечное напоминание о том, он сотворил. Она для него за гранью понимания, взять бы её на воротник и встряхнуть хорошенько, проорать ей в лицо «Какого хрена ты всё ещё здесь?!» и выставить за дверь. Но он не может, чувствует, как притянуты к ней канатами его шаткие нервы, знает, что она его единственный шанс удержаться на плаву, как бы безумно это не звучало.

Разумовский не слышит, как она подходит к нему сзади – под её лёгким телом не скрипят половицы, и шагает она на носочках, едва пола касается. Даша прижимается щекой к его спине, вдыхает его сводящий с ума запах, обводит руками напряженный живот, и мышцы невольно сокращаются от её прохладных пальцев. Она знает, что после будет долго искать себе оправдание. И каждый следующий раз будет убеждать себя в том, что у неё нет иного выбора.

– Я не должен, Даша. Я не могу. – Она целует его, сминая его шаткое сопротивление, сама укладывает себе на талию его безвольные руки, горячие от повышенной температуры, опаляющие её кожу через плотный слой костюмной ткани.

Преобразование энергий, из агрессии в желание – Даша может считать себя победителем, когда его шумное дыхание опаляет ей висок, когда он отвечает ей, сдерживая за зубами нестерпимую жажду, проговаривая через каждый вдох, словно молитву, «я люблю тебя, люблю, люблю». Оконное стекло холодит ей раздетую спину, и Даша определенно считает себя сумасшедшей, потому что ей плевать, если кто-то увидит их из дома напротив.

Глава 14

Скользкое болото ночи оседает в глотке затхлой сыростью, сквозь рассохшиеся рамы взвывает ветер, тревожит сухие, корявые ветви давно запущенных кустов. Они скребут по стеклу, а кажется, что прямо по нервам. Луна высвечивает очертания комнаты молочно-белым, а по стенам неизлечимыми язвами ползут потёки прорванных труб, которые будут безуспешно латать до тех пор, пока дом не пойдёт на слом. Обстановка до неприличия убога, но за квартирой Разумовского присматривают, а в своё убежище Даша его не пускает и впускать не собирается, несмотря на то что сейчас между ними нет ни сантиметра расстояния.

Сдавленный вой на соседней подушке ― и Даша вскакивает, резко поднимается на локтях, откидывает одеяло и аккуратно трогает его взмокший лоб. Кир во сне рвано дышит, хлопковая ткань майки едва не лопается на бугрящихся напряжением мышцах. Лицо пронзает разряд боли в двести двадцать, вынуждая корчится на грани сна и реальности, пока Даша не возвращает его обратно в комнату из мира его личных кошмаров.

– Кир, я здесь. Всё хорошо. – Он в это ничуть не верит, отчаянно цепляется за неё, как за спасательный круг, ощущает в ладонях живую, тёплую остроту её локтей, а притянуть её ближе к себе не смеет.

– Я опять видел тебя мертвой, – бьёт под дых, режет по ушам звенящей струной. В этих кошмарах ― её неживые глаза и его окровавленные руки, Кир смотрит на неё, ждёт, что она растворится призраком в сизом сумраке комнаты, впитается в ветхую, сатиновую простынь, оставит его подыхать на растерзание его собственного безумия. Её сливочная кожа кажется мертвецки бледной под рассеянным лунным светом, ему страшно касаться её, страшно снова оставить на ней синюшные следы боли.

– Перестань постоянно говорить об этом. Так мы дальше не продвинемся. ― Она не в силах выдерживать его полный агонии взгляд, не в силах продлить зрительный контакт больше, чем на одну секунду. Он убивает себя сам, а спасать его у неё больше нет сил. Даша резко садится на краю постели, старается не касаться ступнями обжигающе ледяного пола, впивается пальцами в продавленный матрас, чтобы в сотый раз спросить себя «какого чёрта?» Какого чёрта она здесь забыла? Какого чёрта она вообще творит?!

– Мы дальше не продвинемся, – Разумовский утверждает это и залипает на потолок, не в силах подняться, одеться и уйти, закончить это безумие, потому что не готов. Потому что она не готова его отпустить. – Мы обречены, – он говорит это так уверенно, что мышца в груди сжимается в тугую пружину, и ей больно, и ей жаль, и хочется беспомощно хныкать, потому что время не повернуть назад и сделанного не исправить. У неё нет времени предаваться отчаянию, хотя иной раз так хочется…

– Нельзя сдаваться. – Что она несёт? Даша тысячу раз с ним согласна, но с языка упорно лезет ядовитая банальщина, опаляет связки режущей болью. Он слышит ее ложь, чувствует горькую фальшь, которой она напрасно хочет подсластить неизбежность, но рад обманываться сам. Их будущее нельзя предсказать даже на день вперёд, и что оно такое, это будущее? Призрачное, нелепое понятие, которое истончилось, износилось, испортилось под гнетом обстоятельств. Ему – жить одним днём, а она дней не считает. Её время течёт рекой в иной плоскости и лишь изредка пересекается с его в одной точке пространства.

Даша знает – там, за порогом комнаты её поглотит серая, острая, как сталь, реальность, она заново начнёт прогибать под себя их обоих, день за днём, заставляя мучительно фантазировать, что когда-нибудь, в другой жизни всё непременно сложилось бы иначе. Она возвращается под одеяло, целует прилипшие ко лбу пряди, устраивает у себя на груди его голову, шепчет что-то о том, что она рядом, и всё хорошо, и задыхается от горечи, от жалости, от собственных изломанных чувств, а тепло его тела стелется ей по венам, будоражит разум терпким запахом его волос.

Переступать черту с ним на удивление просто, и Даша забыла, когда успела сделать тот роковой шаг от жгучей ненависти до скотской привязанности с кислым привкусом Стокгольмского синдрома, и ей глубоко плевать на всё. На улице промозглая осень – к чёрту её, и пусть мир прямо сейчас катится