Я (не) умела разводиться - Амелия Борн

молчать. Я лишь смотрела на остывающий чай, на меню, которого Элла так и не коснулась, на ее руки, нервно сцепленные на столе. Внутри все кипело, но злилась я вовсе не на подругу.

— И ты не подумала, что у Лианы могут быть свои причины? — спросила я тихо. — Что она просто хочет нас с Аликом рассорить?

— До этого разговора — не думала… — Элла вздохнула. — Но я ведь тебя знаю… Ты сама сейчас скажешь: какая разница, кто принес, если слова настоящие? Алик же на самом деле это говорил. Ты сама слышала.

— Слышала, — кивнула я. — И что с того? Кто-то за моей спиной решил, будто мною можно манипулировать, подсовывать записи, играть на моих эмоциях. И знаешь что? У них получилось!

Элла сделала глубокий вдох и попыталась ко мне воззвать:

— Ариш, я не хотела…

— Я знаю, — перебила ее. — Знаю, что ты не со зла и хотела как лучше. Но получается, я сделала ровно то, чего эта Лиана добивалась. Ушла, разозлилась, подала на развод.

Я откинулась на спинку стула, чувствуя, как усталость разливается по всему телу. Не хотела об этом размышлять в таком контексте, я ведь все уже решила.

— И что теперь? — спросила Элла осторожно.

— А ничего. — Я пожала плечами. — Причина причиной, а Алика это и впрямь не оправдывает. Он эти слова говорил? Говорил. Смотрел на меня и видел «страшненькую в очках» и «папочку при бабле». Никакая Лиана не заставляла его открывать рот и произносить такое!

Элла промолчала, хотя мне и казалось, что она хочет меня переубедить, но не решается.

— Я не говорю, что никакой вины Лианы здесь нет, — добавила я. — Она та еще гадина. Но это не отменяет того, что мой муж — козел, который женился на мне только благодаря пари.

Я взяла чашку, сделала глоток. Чай давно остыл и был горьким — прямо под мое настроение.

— Просто хочу, чтобы ты знала, — сказала я, глядя в глаза Элле. — Я не злюсь на тебя. Ты попалась на удочку, потому что за меня переживала. Но в следующий раз, прежде чем нести мне «правду», подумай, кому это выгодно в первую очередь.

Она кивнула, и закусила нижнюю губу, чуть ли не плача.

— Не смей, — строго сказала я Эллке. — Я и так на взводе, если еще ты разревешься — я точно не выдержу.

Элла всхлипнула, но улыбнулась через силу.

— Ты жесткая, Гринева.

— Сивова, — поправила я машинально и сама удивилась. — То есть… пока еще Сивова…

Мы сидели в тишине, и я думала о том, что теперь делать с этой новой информацией. Лиана. Девица, которая решила, что может распоряжаться моей жизнью. Алик, который дал ей повод. И я, которая повелась, как последняя дура.

Нет уж. Теперь я буду знать, с кем имею дело. И в следующий раз, когда кто-то попытается мной управлять, они сильно удивятся тому, какую отдачу за это можно получить.

Часть 10

О том, что Алик уволился, я узнала от отца.

Папа позвонил сам, что было странно — обычно в рабочее время он был недоступен для семейных разговоров, однако тут, видимо, случай был особый.

— Арина, — сказал он без предисловий, — Сивов написал заявление на увольнение. Сам. Без намеков, без просьб. Просто пришел и положил его передо мной на стол.

Я замерла с телефоном у уха. Сидела на своей кровати, смотрела в окно на знакомый двор и не знала, что сказать.

— Я не просил его, — добавил отец. — И не намекал — он взаправду сделал это сам.

— Понятно, — выдавила я.

— И еще, — папа замялся, что было на него совсем не похоже, — он освободил квартиру. Ключи передал через курьера. Я сейчас их заберу и привезу тебе.

У меня внутри все сжалось. Та самая квартира, которую мы с Аликом обставляли, где я выбирала шторы, а он делал вид, что ему все равно, но потом часами обсуждал, какой диван удобнее — теперь пуста. Он ушел оттуда, потому что, видимо, хотел показать, что без меня Сивову ничего не нужно.

И почему теперь кажется, что мое решение о разводе было слишком поспешным?

— Арина, ты здесь? — спросил отец.

— Да, пап, — я вынырнула из своих размышлений. — Спасибо, что сказал.

Я сбросила вызов и уставилась в потолок. В голове мысли метались, как бешеные, но при этом совершенно не складывались во что-то хоть отчасти связное.

Он уволился и съехал из нашей квартиры. Без условий и какой-либо демонстрации. Я добилась того, чего хотела, ведь так? Вроде да. Но почему-то на душе скребли кошки.

Наверно, просто не знала главного: это был мне ответ на то, что да, наш брак закончен, и Алик это подтверждал своими поступками? Или же он имел в виду что-то другое.

Отец приехал через час, вручил мне конверт с ключами и смотрел так, будто хотел сказать что-то еще, но передумал.

— Если что — звони, — сказал он вместо этого. — Я всегда рядом.

— Знаю, пап.

Он уехал, а я осталась стоять посреди двора с конвертом в руках. Весил он почти ничего, но почему-то казалось, что я ощущаю тяжесть во всем теле. И да, мне действительно было весьма тяжко — на сердце в первую очередь.

На то, чтобы предпринять поездку в квартиру — я решилась не сразу. Вечером сказала маме, что поеду в наш с Аликом дом, посмотрю, как там дела. Она покосилась, но спорить не стала.

— Только осторожно, — сказала родительница. — И ты знаешь, что мы с папой всегда готовы тебя принять обратно с радостью!

Такси я вызвала уже затемно. Ехала молча, сжимая руки до боли, угнездившейся в костяшках. Когда машина остановилась у знакомого подъезда, меня накрыло такой волной воспоминаний, что я на секунду пожалела, что вообще сюда поперлась.

Но я не из тех, кто отступал на полпути, даже понимая, что затея провальна.

Поднявшись на лифте, я открыла дверь в то жилье, которое раньше мне казалось просто раем на Земле. В квартире было тихо и пахло чем-то знакомым — то ли парфюмом Алика, то ли просто тем ароматом, который впитался в стены за месяцы нашей жизни. Я прошла в коридор, заглянула в гостиную.

И замерла.

На столе лежал билет. Один. Яркий, глянцевый, с японскими иероглифами и именем певицы, которую я обожала последние лет пять. Той самой, на которую билеты расхватывали за секунды. Той, о которой я даже мечтать боялась, потому что шансов попасть не было.

Я быстро прошла