Я (не) умела разводиться - Амелия Борн

Он выдохнул, закрыл глаза, и я увидела, как напряжение отпускает его тело.

— Слава богу, — прошептал Сивов. — А я так испугался. Мама твоя сказала, что ты…

— Знаю, — перебила его. — Дурак ты, Сивов. Зачем туда поехал? В такой шторм? Ты же мог…

Я не договорила — голос сорвался, и я почувствовала, как к горлу подкатывает ком.

Он открыл глаза, посмотрел на меня и в его взоре мелькнула такая серьезность, что я мгновенно забыла обо всем.

— А ты бы на моем месте не поехала? — спросил муж тихо.

Я промолчала, но это молчание было красноречивее любых фраз. Потому что знала я, как знал и Сивов — поехала бы, не задумываясь.

Мы сидели так, держась за руки, и я смотрела на него — помятого, перевязанного, с синяком под глазом, и думала, что никогда в жизни он не казался мне таким красивым.

— Я у врача твоего был, — сказал муж вдруг, и в голосе прорезалась виноватая усмешка. — Сходил на разведку. Светлане Геннадиевне сказал, что ты меня послала за анализами.

Я округлила глаза, не особо понимая, что он вообще такое говорит. Только и смогла, что выдохнуть:

— Что?

— Ну… приехал, говорю — давайте анализы Сивовой, она же беременна. А она мне их и выдала, — продолжил он, и улыбка стала шире. — Сказала, что можно становиться на учет, так что я все знаю, Арина.

Я поджала губы, осознавая услышанное. Он был в курсе, но не давил, не осаждал меня с этим вопросом — просто давал мне возможность побыть наедине с собой и все решить.

— Алик, я… — начала, но он перебил:

— Не надо! Я понимаю, почему ты так сделала. Я заслужил. Но больше так не нужно, ладно? Никаких секретов и «тестов Эллы». Мы теперь вместе… и у нас нет секретов, правда?

Я кивнула, чувствуя, как по щекам потекли слезы, которые я не могла остановить.

— Когда папа сказал, куда ты поехал… я так испугалась, Алик. Я думала, что не успею и потеряю тебя. А я ведь даже не сказала тебе… — затараторила я, но прервалась.

— Что? — спросил он тихо.

Я шмыгнула носом, вытерла лицо свободной рукой.

— Что люблю тебя. Что простила. Что этот дурацкий спор уже не имеет значения. А я…

Он притянул меня к себе, осторожно, несмотря на перелом, и я уткнулась лицом ему в плечо, боясь дышать, чтобы не сделать больно.

— Я тоже люблю тебя, — сказал он, и я чувствовала, как его губы шевелятся у моего виска. — Я, кажется, полюбил тебя еще тогда, когда ты поправляла очки в тот первый вечер. Просто не понял этого сразу. И оказалось…

— Что? — прошептала я.

— Оказалось, что без тебя ничего не нужно. Ни квартира, ни работа, ни какие деньги мира. Только ты. И наш маленький, которого мы теперь будем растить вместе.

Я подняла голову, посмотрела на него. Синяк, повязка, усталые глаза — и такие родные, что у меня дыхание перехватывало.

— А Лиана? — спросила я, вспомнив вдруг об этой стерве. — Ты знаешь, что это она подсунула запись Эллке?

— Знаю, — он поморщился. — Она приходила ко мне в офис на днях. Думала, что без тебя я соглашусь на все, что она предложит.

— И что ты? — нахмурила я брови.

— А что я? — Он усмехнулся, но усмешка вышла усталой. — Сказал, что мне никто, кроме жены, не нужен. Она ушла, злая как черт. Но я ей даже обрадовался — понял, что окончательно и бесповоротно свободен от всего этого дерьма.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри распускается что-то теплое, большое, всепоглощающее. Я простила его, не потому, что он мчался спасать меня. Не потому, что уволился и съехал. А потому, что он был — настоящим, моим. Тем, кто ошибался, признавал ошибки и способен был сказать это не только себе.

— Знаешь, — сказала я, утыкаясь ему в плечо, — а ведь я подала на развод.

Я почувствовала, что Алик напрягается, потому добавила поспешно:

— Но поняла, что не сумею с тобой развестись…

И муж тут же заверил:

— Не сумеешь. Я просто тебе не дам этого сделать.

Улыбнувшись, я прикрыла глаза и прогнала все плохие мысли прочь. Порой, для того, чтобы почувствовать счастье, нужно так мало. И даже в больнице, пропитанной запахом того, чего бы не хотелось видеть в обычной жизни, можно ощутить себя счастливой.

Просто зная, что ты любишь и любима.

Я испытывала именно это осознание. Остальное решим… Теперь уже точно.

Эпилог

На концерт я все-таки сходила.

Алик тогда еще лежал в больнице, но сам сказал: «Иди. Я с таким трудом его добыл. Потом мне все расскажешь. И только аккуратнее!»

Я послушалась и пошла. И это было… Это было как в детстве, когда веришь в чудо и оно случается. Певица вышла на сцену, зал взорвался, а я стояла, глядя на нее и едва плакала от счастья. Причем не только потому, что я была здесь — а в целом от этого чувства, поселившегося в груди.

Я слушала песни, которые знала наизусть, подпевала, танцевала, и казалось, что внутри меня тоже танцует маленький человечек, который пока не умел даже пинаться, но уже чувствовал, что маме хорошо.

Алика выписали через неделю. Он вышел из больницы бледный, чуть похудевший, с рукой на перевязи, но живой. И улыбался так, будто не аварию попал, а в санатории отдохнул.

— Ну что, Сивова, — сказал он, когда я помогла ему сесть в машину, — домой?

— Домой, — ответила я и улыбнулась тому теплу, которым был буквально пропитан мой голос.

Домой нас вез отец. Он молчал всю дорогу, только иногда поглядывал в зеркало на нас с Аликом. И в его взгляде я читала то, что он не говорил вслух: «Ну, парень, ты дал джазу! И теперь смотри у меня!»

Мы въехали в тот район, где я ни разу не была. Алик попросил остановить у невысокого дома, покосился на меня виновато:

— Я пока такое снял. Ты не думай, это временно.

— Я ничего не думаю, — ответила мужу. — Покажи уже наш дом!

Квартирка оказалась маленькой, но очень уютной. Кухня — семь квадратов, зал — чуть больше, спальня — вообще кровать едва влезла. Но все было чистым, светлым, пахло свежим ремонтом и почему-то корицей. На подоконнике стоял фикус — его сюда будто бы специально поставил Алик,