Служанка для генерала или Кошка по ночам - Стефания

поднесла руку к свету и увидела на подушечках тёмный, почти чёрный след, который пах сладковато, но с примесью горечи, как прогорклое масло или старый лак, но не деревянный, а какой-то другой, чужой.

Она взяла ветошь, смочила её в своём реставрационном растворе, который всегда помогал в мастерской, и осторожно провела по внутренней стенке, но чёрная грязь не смылась, а только растеклась, въевшись глубоко в поры дерева, словно была частью его структуры, и это было странно, потому что она никогда не сталкивалась с такой стойкостью. Она попробовала другой растворитель, тот, что использовала для удаления старых клеев, но результат оказался таким же, и тогда она взяла скальпель, пытаясь соскоблить эту плёнку, но тонкая въевшаяся корка не поддавалась, и она поняла, что если продолжит, то повредит дерево, и тогда шкатулка будет потеряна навсегда.

Екатерина откинулась на пятки и долго смотрела на шкатулку, на трещину на стенке, на липкую чёрную плёнку внутри, на выпавшую инкрустацию, и что-то в этом было неправильное, не просто время, не просто небрежное обращение, а что-то другое, целенаправленное, словно кто-то специально хотел уничтожить эту вещь изнутри, сделать её негодной, сломанной до самого основания. «Это похоже на порчу», — подумала она, и внутри похолодело, потому что слово пришло само собой, из какого-то древнего инстинкта, который она не знала, что у неё есть, и она вдруг вспомнила слова Линь Шэна о том, как Сун Мэйлинь ушла от него, оставив его одного в темноте и боли, и её пронзила догадка, что всё это могло быть связано.

Она убрала шкатулку под топчан, решив, что завтра начнёт с чистого листа, но сон не шёл, и она лежала на соломенном тюфяке, глядя в тёмный потолок, и в голове крутились обрывки мыслей о Сун Мэйлинь, о невесте, которая ушла, о Шэне, который ослеп, и о вещах, покрытых чёрной липкой грязью, которую невозможно было отчистить. «У меня нет доказательств, — сказала она себе, — но я знаю, что это не просто так, и я должна узнать правду, потому что радинего я не могу остановиться».

И когда её пальцы начали зудеть, а кости ломиться, она не сопротивлялась, а только вздохнула с облегчением, потому что тело сжалось, мир потерял цвет, запахи стали острее, и она выскользнула из комнаты кошкой, побежала по тёмным коридорам к покоям генерала, и там было тихо, жаровня почти потухла, но воздух оставался тёплым и тягучим, а Линь Шэн спал, но не мирно, он метался на кровати, что-то бормотал и сжимал одеяло в кулаке.

Она запрыгнула на кровать, устроилась у его бедра, прижимаясь пушистым боком к его ноге, и он вздохнул, накрыл её рукой, сжал пальцы на её шерсти не больно, но крепко, и сквозь сон прошептал: «Мэйлинь… зачем ты… зачем ты…» И Екатерина замерла, потому что сердце её, или то, что у кошек считалось сердцем, забилось чаще, и она поняла, что он зовёт невесту во сне, но не с любовью, а с горечью и болью, и это было страшнее, чем если бы он звал её с тоской.

Она осторожно лизнула его запястье, там, где бился пульс, и он вздрогнул, но не проснулся, только рука на её спине сжалась чуть крепче, словно он искал опору во сне. Она лежала на его груди, слушала, как бьётся его сердце, и думала о чёрной липкой грязи внутри шкатулки, о том, как она въелась в дерево и как невозможно было её отчистить, и она не знала, что это такое, но знала одно — она должна узнать, должна понять, кто и зачем это делал, потому что это была не просто грязь, это была порча, и порча была направлена на него, на Шэна, на его дом, на его вещи, на его память.

«Я не знаю, что это такое, — думала она, прижимаясь носом к его рубашке, от которой пахло благовониями, лекарствами и чем-то тёплым, живым, — но я узнаю, я должна узнать, ради него, ради того, чтобы он перестал звать её во сне с такой болью». Она закрыла глаза и уснула, чувствуя, как его сердце бьётся ровно под её ухом, как его дыхание становится глубже и спокойнее, и за окном шумел ветер, а почки на старой сакуре набухали, готовясь лопнуть, и где-то далеко, за городской стеной, в ночи кралась опасность, но здесь, в этой комнате, было тихо и тепло, и она была рядом с тем, кто перестал быть для неё просто генералом и давно уже стал Шэном — человеком, которого она хотела спасти.

ГЛАВА 10. Яд в деталях

ГЛАВА 10. Яд в деталях

На следующее утро Екатерина проснулась раньше обычного, ещё до того, как Чун постучал в её дверь, и это было странно, потому что никогда раньше она не просыпалась сама — её всегда будил холод или голос главного слуги, — но сегодня её разбудила мысль о той маслянистой копоти, что въелась в дерево и не поддавалась ни одному из её растворов. Она села на топчане, поёжилась от утреннего холода и сразу полезла под топчан за шкатулкой, завернутой в тряпицу, и долго рассматривала тёмное дерево при тусклом свете масляной лампы, пытаясь понять природу этой субстанции, которая отказывалась исчезать.

Работа на кухне тянулась бесконечно долго — все её мысли были заняты шкатулкой и той липкой плёнкой, что не смывалась, — и она мыла посуду и чистила овощи механически, почти не замечая собственных движений. Тётя Лань поглядывала на неё с подозрением и несколько раз спрашивала, не заболела ли она, но Екатерина только качала головой и улыбалась, стараясь не выдать нетерпения. Когда наконец наступил полдень и основные работы были закончены, она попросила у Чуна разрешения снова пойти в кладовую, и он, удивлённый её рвением, но явно довольный, кивнул и даже сказал, чтобы она брала всё, что нужно, потому что господин Линь Шэн лично распорядился не отвлекать её от реставрации.

Она провела в кладовой почти три часа, перебирая вещи из сундука одну за другой, и каждая находка подтверждала её догадку. Ваза с трещиной, внутри которой обнаружилась та же маслянистая копоть, въевшаяся в глину. Шкатулка для украшений с выпавшими перламутровыми вставками и липким налётом на внутренней стенке. Старая чернильница с засохшей тушью, которая при ближайшем рассмотрении оказалась смешанной с чем-то тёмным и маслянистым. И даже свиток с каллиграфией, на котором проступили странные потёки,