Служанка для генерала или Кошка по ночам - Стефания

подушках, развалившись с таким видом, словно была здесь хозяйкой всю свою жизнь, и даже не взглянула на неё, когда та наливала чай. Екатерина протянула чашку, и Мэйлинь взяла её кончиками пальцев, поднесла к губам, сделала глоток, и в этот момент чашка словно выскользнула у неё из рук — упала на пол и разбилась с тонким, пронзительным звоном, разлетевшись на осколки, а горячий чай разлился по деревянному полу и обжёг Екатерине ногу через тонкую ткань обуви.

— Ты что, слепая? — голос Мэйлинь прозвучал ледяно и громко, так что служанки в коридоре замерли и затаили дыхание. — Ты даже чай не можешь подать как следует? Неуклюжая, безрукая дура.

Екатерина стояла, глядя на осколки, и чувствовала, как горячий чай впитывается в её юбку и обжигает кожу, но она не шевелилась, потому что знала — Мэйлинь сделала это нарочно, она специально уронила чашку, чтобы унизить её, чтобы показать, кто здесь хозяйка, и если она сейчас скажет хоть слово, если позволит себе хотя бы вздохнуть, эта женщина использует это против неё. Она опустилась на колени и начала собирать осколки, чувствуя, как пальцы дрожат, а внутри закипает такая злоба, какой она не чувствовала никогда в жизни, и она прикусила губу, чтобы не закричать.

— Убирайся, — сказала Мэйлинь, отворачиваясь, как от надоевшей мухи, и Екатерина поднялась, поклонилась и вышла, не оглядываясь, чувствуя, как её трясёт от унижения и ярости.

Она добежала до своей каморки, захлопнула дверь и прислонилась к стене, и только тогда позволила себе выдохнуть. Нога горела от ожога, пальцы были порезаны осколками, но боль физическая была ничем по сравнению с тем, что она чувствовала внутри — холодной, жгучей ненавистью к этой женщине, которая приехала в его дом, чтобы издеваться над теми, кто пытается его спасти, которая отравляла его вещи, а теперь унижала его слуг, и она стояла, прижимаясь спиной к холодной стене, и клялась себе, что не позволит этой женщине сломать его снова.

Глава 12. Тень в ночи

Глава 12. Тень в ночи

Всю оставшуюся часть дня Екатерина избегала Мэйлинь. Она ушла в кладовую, закрылась там и работала до темноты, очищая одну вещь за другой, и каждое движение скальпеля, каждый слой копоти, счищенный с дерева, возвращал ей спокойствие, потому что, когда она работала, она не думала о том, как чашка разбилась у её ног и как Мэйлинь смотрела на неё с презрением. Она думала о Линь Шэне, о том, как он сидит в своих покоях и даже не знает, что его бывшая невеста вернулась, чтобы терзать его слуг и, возможно, его самого. Она думала о том, что должна защитить его от этой женщины, и что единственный способ сделать это — понять, зачем Мэйлинь вернулась на самом деле.

Когда солнце село и за окнами стало темно, она вышла из кладовой, прошла на кухню, где тётя Лань уже ужинала в одиночестве, и та, увидев её, только покачала головой и сказала, что Мэйлинь весь день ходила по дому, придиралась к слугам, требовала, чтобы ей подали то, чего нет, и жаловалась Чуну на плохое обслуживание. «Она вернулась не с миром, — сказала тётя Лань, и голос её дрожал от старческой обиды. — Она вернулась, чтобы причинить боль. Я чувствую это».

Екатерина молча кивнула, взяла миску с кашей, но есть не могла — кусок не лез в горло, потому что внутри неё зрело решение, которое она приняла ещё в гостиной, когда чашка разбилась о пол. Она должна была узнать, зачем Мэйлинь приехала, что она задумала, и единственный способ сделать это — проследить за ней ночью, в облике кошки, когда все спят и стены не имеют ушей.

Она легла в своей каморке, но не спала — ждала, прислушиваясь к звукам за стеной, к шагам в коридоре, к голосам, которые затихали один за другим, пока в доме не наступила та особая тишина, которая бывает только глубокой ночью, когда все спят и даже мыши затихают. И когда её пальцы начали зудеть, а кости ломиться, она не сопротивлялась, а, наоборот, ждала этого момента, и когда мир потерял цвет и она стала кошкой, то выскользнула из комнаты и побежала по тёмным коридорам туда, где выделили комнату для Мэйлинь — в западном крыле, подальше от покоев генерала, но достаточно близко, чтобы она могла наблюдать.

Она бежала бесшумно, прижимаясь к стенам, и каждый её шаг был беззвучным, как у настоящей тени, и когда она добралась до двери в комнату Мэйлинь, то замерла, прислушиваясь. За дверью было тихо — слишком тихо для того, чтобы женщина спала, и Екатерина прижалась ухом к щели между дверью и полом, и услышала голос — негромкий, почти шёпот, но отчётливый.

— ...ты уверен, что он не догадывается? — это был голос Мэйлинь, и в нём не было той надменной холодности, что днём, — теперь он звучал настороженно, почти испуганно.

И вдруг второй голос — низкий, хриплый, как у человека, который говорит сквозь плотную ткань или из глубины колодца. Екатерина не могла разобрать слов, только интонации, но сердце её забилось чаще, потому что она поняла — Мэйлинь говорила не с одной из служанок, не с Чуном, а с кем-то другим, кого в доме не было, и голос этот звучал странно, словно исходил из пустоты, из самой тьмы, что сгустилась в углах комнаты.

— Он ещё жив, — снова голос Мэйлинь, и теперь в нём звучало раздражение. — Я чувствую, что проклятие ослабевает. Кто-то чинит вещи. Кто-то работает против нас. Найди эту женщину и избавься от неё.

Ответа не последовало — только тишина, но Екатерина почувствовала, как воздух вокруг стал холоднее, и шерсть на её спине встала дыбом, потому что она знала — в комнате с Мэйлинь был кто-то ещё, кто-то невидимый, кто-то, кто не был человеком, и этот кто-то говорил с ней о том, чтобы уничтожить ту, кто чинит вещи, уничтожить её, Екатерину.

Она отступила от двери, стараясь ступать бесшумно, и побежала обратно в свою каморку, и сердце её колотилось так сильно, что она боялась — Мэйлинь услышит, хотя в кошачьем обличье её шаги были неслышны, но страх был сильнее разума. Она вбежала в свою комнату, свернулась клубком на топчане и долго лежала, прислушиваясь к собственному дыханию, пока не поняла, что её никто не преследует, что