Служанка для генерала или Кошка по ночам - Стефания

похожие на следы от какой-то жидкости. Все эти вещи были повреждены изнутри, и повреждения выглядели не как результат времени или небрежности, а как целенаправленная работа — кто-то специально втирал эту тёмную субстанцию в каждую трещину, в каждый стык, в каждую пору материала, чтобы разрушить его изнутри.

Она сидела на корточках посреди кладовой, окружённая разложенными на полу предметами, и по спине бежал холодок, потому что перед ней вырисовывалась картина, которую не хотелось принимать, но нельзя было отрицать. Вспомнились слова тёти Лань, оброненные как-то за ужином, когда Екатерина спросила про Мэйлинь. Тётя Лань тогда сказала, что молодая госпожа была красивой и капризной, любила дорогие вещи и часто переставляла их в своей комнате, а ещё у неё был свой будуар, куда слугам входить не разрешалось. И ещё тётя Лань упомянула, что некоторые из этих вещей потом стояли в покоях генерала, потому что Мэйлинь говорила, будто хочет украсить его комнату, чтобы ему было уютнее, и он, ослеплённый любовью и доверием, соглашался.

«Она делала это специально, — пронеслось в голове Екатерины, и внутри всё похолодело. — Она не просто ушла от него. Она сначала разрушила всё, что ему принадлежало. Она отравила его вещи. Она отравила его дом. Она хотела сломать его дух, чтобы он не мог сопротивляться».

Она взяла в руки вазу и поднесла её к свету, разглядывая тёмный налёт на внутренней стенке, и вдруг осознала, что это не просто грязь и не просто порча, а нечто более страшное — яд, который въедался в материал и постепенно разрушал его изнутри, и если яд был в вещах, то он мог действовать и на человека, который эти вещи трогал, которому они принадлежали, который жил среди них. Вспомнилось, как Линь Шэн говорил ей, что после ухода Мэйлинь он чувствовал себя всё хуже, что его окружение словно сжималось вокруг него, что он терял не только зрение и ногу, но и память, и надежду, и волю к жизни. Теперь это обретало страшный смысл — это было не просто следствием отравления, это было следствием того, что всё вокруг него пропиталось этой чёрной липкой ненавистью.

Она решила попробовать очистить одну из вещей, самую простую — старую деревянную расчёску, что лежала на дне сундука. Работа заняла больше часа: она действовала осторожно, в несколько этапов, нанося тонкие слои растворителя, соскабливая плёнку скальпелем в самых трудных местах, полируя поверхность мягкой тканью. И каждый раз, когда тёмный налёт отходил и под ним появлялось чистое, светлое дерево, её наполнял странный прилив сил, словно вместе с грязью она счищала что-то тяжёлое, давящее, что мешало дышать. Когда расчёска была готова, она положила её на ладонь и долго смотрела, как гладкое дерево поблёскивает в свете масляной лампы, и вдруг заметила, что голова, которая ныла весь день, перестала болеть, а дышать стало легче, словно она сама освободилась от какой-то тяжести.

Вечером, когда она вышла из кладовой и направилась на кухню помогать тёте Лань, в коридоре она столкнулась с Чуном. Он выглядел озабоченным, но не тревожным — скорее удивлённым, — и, увидев её, остановился и сказал, не скрывая изумления в голосе:

— Мо, ты не представляешь, но у господина сегодня впервые за много месяцев нет лихорадки. Он спокоен, не мечется во сне, даже попросил принести ему книгу. Я не знаю, что ты делаешь, но продолжай, ради всех богов, продолжай.

Екатерина замерла, чувствуя, как внутри разливается тепло, потому что вдруг поняла — это не совпадение. Каждая очищенная вещь, каждый предмет, освобождённый от тёмного налёта, возвращал Линь Шэну частицу его самого. Она стояла в коридоре, слушая Чуна, и знала, что теперь у неё есть цель, которая важнее всего на свете.

Ночью, когда она снова стала кошкой и прибежала в его покои, он уже не метался во сне. Он лежал ровно, дыхание было глубоким и спокойным, и когда она запрыгнула на кровать и устроилась на его груди, он даже не вздрогнул — только рука машинально легла на её спину. Сквозь сон на его губах блуждала лёгкая улыбка, и это была первая улыбка, которую она видела на его лице с тех пор, как пришла в этот дом. Она закрыла глаза, слушая, как ровно и сильно бьётся его сердце, и думала о том, сколько работы ещё предстоит — в сундуке оставалось больше двадцати предметов, каждый из которых требовал очищения, и каждый приближал его к исцелению. Она знала, что будет делать это, сколько бы времени ни потребовалось, потому что теперь видела связь между своей реставрацией и его жизнью, и эта связь была реальнее всего, что она знала раньше.

Она лежала на его груди, слушала его дыхание и думала о Сун Мэйлинь, о женщине, которая была его невестой и которая целенаправленно отравляла его дом, его вещи, его жизнь. Внутри закипала холодная злость — она не могла понять, как можно сделать такое с человеком, который любил тебя, который доверял тебе, который был готов отдать тебе всё. «Ты не просто ушла, — думала она, прижимаясь к его рубашке, — ты хотела его уничтожить. Ты хотела, чтобы он сгнил заживо в своём доме, окружённый твоими отравленными подарками». И в этот момент она поклялась себе, что восстановит всё, что можно восстановить, вернёт ему каждый предмет, который у него отняли, очистит его дом от этой чёрной липкой ненависти, и не успокоится, пока он не станет свободным.

ГЛАВА 11. Переполох

ГЛАВА 11. Переполох

Всё началось с крика стражника у ворот — резкого, пронзительного, как удар колокола, от которого встрепенулись даже голуби на черепичной крыше. Екатерина в этот момент стояла на кухне и резала овощи, и когда крик донёсся до неё сквозь шум очага и голоса слуг, она замерла с ножом в руке, чувствуя, как по спине пробегает холодок, потому что в голосе стражника звучало не предупреждение об опасности, а извещение о прибытии важной персоны.

Тётя Лань, услышав этот крик, побледнела и выронила половник, который с глухим стуком упал на каменный пол, и Екатерина никогда не видела, чтобы невозмутимая тётя Лань теряла самообладание, но сейчас женщина стояла, прижав руки к груди, и шептала что-то, похожее на проклятие или молитву.

— Что случилось? — спросила Екатерина, но тётя Лань только покачала головой и выбежала из кухни, оставив её одну в растерянности.

Она вышла в коридор и увидела Чуна, который нёсся мимо