5 Братьев - Пенелопа Дуглас

Мне требуется минута, чтобы успокоиться, потому что мне хочется кричать ему, что он должен остаться. Что мы будем без тебя делать? Ты должен о них заботиться.

Это всё, что удерживало его здесь до сих пор, и это больше не работает.

Я могу сказать лишь то, что знаю наверняка.

— Будут тяжелые дни, Мейкон. Будет еще больше таких дней, как этот. Когда будет по-настоящему больно просто встать на ноги. Смотреть людям в глаза.

Мне хочется прикоснуться к нему — к его руке, хоть к чему-нибудь, — но я сдерживаюсь.

— Но будут и такие дни, до которых никто не сможет дотянуться, — шепчу я. — Будут дни, когда ты будешь самым сильным человеком в комнате, и без тебя они бы не справились. Будут дети, и поездки на машине, и укрытия от ураганов с пивом и фильмами, и бои едой, и младенцы, и мороженое в кофейных кружках.

Его голова слегка поворачивается, и я вижу его глаза.

— И ранние утра в теплых постелях, — говорю я, — когда за окном льет дождь и звенят «музыки ветра», а ты обнимаешь ее, и эти чувства, которые ты испытываешь сейчас, кажутся такими далекими, и ты не можешь перестать ее целовать. Тебе понравится быть живым.

Он закрывает глаза, словно это воспоминание, и она реальна, и он хочет ее.

Я держу его за локоть с внутренней стороны, и наконец он опускает на меня взгляд. Его карие глаза блестят, белки покраснели, но, боже, в этот момент он выглядит моложе Трейса.

— Ненавижу, что ты видишь меня таким, — говорит он едва слышным шепотом.

Я слегка улыбаюсь и повторяю:

— Ты можешь позволить одному человеку увидеть тебя таким, — и прижимаюсь щекой к его плечу. — У меня стальные нервы.

Время идет, крошечный лучик солнца в комнате ползет по полу; я вытаскиваю его из душа и помогаю надеть джинсы. Зашториваю окна, включаю вентилятор, чтобы заглушить шум, переодеваюсь в одну из его футболок и спортивные штаны, а затем ложусь с ним на кровать. Обнимая подушку, я лежу лицом к нему, а он — ко мне; я наблюдаю за ним еще долго после того, как он засыпает. Парни возвращаются домой, детский смех вместе с запахом пиццы поднимается по лестнице и проникает сквозь дверь; я хочу, чтобы он поел, но не стану его будить. Ему нужно проспать целую неделю.

Шумит вода, время купания, дети в постели, комнату Мейкона никто не беспокоит; я снова просыпаюсь, переворачиваюсь и вижу, что уже начало двенадцатого ночи. В доме тихо. Я придвигаюсь ближе; тепло его тела вызывает легкое покалывание под моей кожей. Он спит, и я как можно тише выбираюсь из постели, покидая комнату.

Внизу все комнаты пусты, и когда я захожу на кухню, вижу только Арми, сидящего за столом в темноте. Он потягивает виски из стакана.

Я выдвигаю стул и сажусь, глядя на него, хотя он на меня не смотрит.

— Та история, которую ты мне рассказывал, — спрашиваю я, — о мужчине, который хотел заплатить вам с Мейконом, чтобы вы переспали с его женой...

Он не шевелится.

— Мейкон сделал это, да?

Арми крутит стакан по столу, его челюсть напрягается, пока он не отрывает от него взгляд.

— Ты не смог. Ты ушел, — говорю я. — А он остался.

То, что он ничего не говорит, само по себе является достаточным ответом.

Теперь всё обретает смысл.

— Вот почему он почти не появляется в Заливе, — в голове всё кружится. — Вот почему он никогда не ходил на игры Лив.

Я знала, что она пыталась делать вид, будто всё понимает, но это было не так. Да и как она могла? Она понятия не имела, какое дерьмо он носил в себе.

Арми делает глоток из стакана.

— Делать то, что должен, ради выживания — в этом нет никакого благородства, если твоя душа не может выжить вместе с тобой, — заявляет он. — Теперь Мейкон это знает.

Я встаю.

— У него не было выбора, Арми: ему пришлось стать способным на всё, — я смотрю на него сверху вниз. — И ты делал ставку именно на это с каждым шагом, который уводил тебя всё дальше от того дома, когда ты оставил его там одного.

22

Мейкон

Долгое время я радовался, что родился первым. Не потому, что статус старшего давал мне больше власти, или потому, что мне не приходилось делиться своими вещами и у меня всегда была своя комната, а потому, что я получил возможность уйти первым. Это был идеальный способ сказать «пошел ты» моему отцу, который считал, что раз я его сын, значит, я должен помогать ему растить детей, готовить еду, менять подгузники, стирать...

Как только мне исполнилось восемнадцать и я окончил школу, я свалил. Записался в армию и уехал подальше, почти не вспоминая о матери, потому что за годы, прошедшие под постоянной угрозой, нависшей над нашими головами, я перестал верить, что она когда-нибудь это сделает. Я этого не хотел. Просто я больше не мог там оставаться. Всё будет хорошо. Жизнь для нее становилась легче. Дети подрастали. Всё как-нибудь само образуется.

Однако шутка обернулась против меня. Пять лет спустя меня вызвали домой на похороны, а два месяца спустя — на еще одни. В двадцать три года я стал единственным опекуном и кормильцем четверых несовершеннолетних, а родители не оставили нам ничего, кроме этого дома.

Но я жалел о том, что вообще уехал. Не потому, что думал, будто мое присутствие принесло бы матери какую-то пользу, а потому, что бремя старшего легло на плечи Арми, когда я ушел. И он этого не заслуживал. Я уже тогда был зол, каждый день борясь с туманом в голове. А он добрый и спокойный, терпеливый и душевный. Он не заслуживал этого стресса. Он заслуживал брата, который бы его не бросил.

И он заслуживает Крисджен.

Я провожу пальцем по локону ее волос, спадающему на щеку и шею, кончик которого лежит на одной из моих подушек, и снова перевожу взгляд на ее закрытые глаза. Моя рука согнута под головой, я лежу лицом к ней, а она — ко мне; занавески развеваются от утреннего ветерка. Вчера вечером она открыла мои окна. Должно быть, сделала это, пока я спал, но свежий воздух — это приятно. В комнату врывается запах цветов и свежей земли,