5 Братьев - Пенелопа Дуглас

Но я чувствую и ее запах. Этот аромат духов в ее шампуне и кокоса на ее губах, и мне хочется, чтобы она снова обняла меня, чтобы я мог закрыть глаза и притвориться, что солнце никогда не взойдет.

Он заслуживает ее. Хотя я не хочу говорить ей, чтобы она уходила.

И тут она моргает, ее глаза открываются всё шире, и я наблюдаю, как ее взгляд фокусируется, и она понимает, что я смотрю на нее.

Мы лежим так какое-то время, и я знаю, что она хочет спросить, всё ли со мной в порядке. Не нужно ли мне чего-нибудь. Но, к счастью, она этого не делает. Я так устал.

Приподнявшись, она проверяет время на телефоне и снова смотрит на меня.

— Мне нужно будить детей, — тихо говорит она.

Я молчу, пока она поворачивается, чтобы вылезти из кровати, но затем... она возвращается, наклоняется и оставляет поцелуй на моей щеке.

Весь адреналин в моем теле устремляется к этому единственному месту.

Она разворачивается, спрыгивает с кровати и выходит из комнаты, закрывая за собой дверь.

Я сажусь; меня накрывает волна тошноты и головной боли. Смотрю в сторону и вижу, что она оставила мне стакан воды. Беру его, выпиваю залпом, спускаю ноги на пол и медленно встаю. Стены сужаются, и я не знаю, то ли это от того, что я ничего не ел с позавчерашнего дня, то ли от того, что проспал почти сутки, но я заставляю себя дойти до ванной. Снова наполняю стакан, выпиваю и наливаю еще, пью, пока жажда не отступает.

Однако тошнота подкатывает к горлу, и я бросаюсь к унитазу, извергая из себя всё, что только что выпил. В желудке нет еды, но меня рвет и рвет, пока не выходит всё до последней капли.

Я споласкиваю рот и опускаюсь на край ванны, пытаясь унять бурление в животе.

Дом начинает просыпаться. Смех. Дети. Скрип открывающихся и стук захлопывающихся дверей. Мне не хватает сестры в доме. Она бы держала всё это дерьмо под контролем.

Я смотрю в пол, пытаясь почувствовать ноги под собой. Пытаясь встать.

Вставай. Иди. Вставай.

Еще один день. Такой же, как вчера.

Встань. Не думай. Встань. Вставай. Работай. Не думай. Сделай дело. Почини что-нибудь. Построй что-нибудь. Машину. Мотоцикл. Сломанную ставню. Дверь на задний двор. Отключись. Двигайся.

Шевели, блядь, поршнями.

Еще один день. Такой же, как вчера.

Я не могу выйти из комнаты. Не могу заставить мышцы слушаться.

Крепко зажмуриваю глаза, чувствуя влагу под веками.

Я не хочу видеть людей. Не могу разговаривать. Не выношу разговоров. Такое чувство, будто все вокруг меня катаются на карусели, кружатся и смеются, а я теряю равновесие. Меня шатает. Я сейчас упаду.

Как они могут просто проживать свои дни и не чувствовать, насколько всё холодное? Я не могу просто делать вид, что мне не холодно.

Я тру лицо руками. О чем я, блядь, вообще говорю? Они не чувствуют этого, потому что не чувствуют. Потому что этого не происходит. Почему это чувствую я?

Блядь.

По лестнице плывет музыка. Танцевальная музыка Крисджен. Я представляю, как она танцует на кухне. Мое сердце бьется.

Я чувствую пол под ногами.

Встаю и стягиваю штаны для сна. Натягиваю джинсы и футболку, рывком открываю дверь спальни. Ни с кем не сталкиваюсь, спускаясь по лестнице, надеваю ботинки и выхожу через парадную дверь. Несколько секунд стою на улице, прежде чем повернуть налево, в сторону ресторана.

Открыв заднюю дверь, я вхожу в почти пустое заведение и нахожу Мариетт у кухонного стола. Она всегда приходит рано. Как и я, она предпочитает работать в тишине.

Она слышит меня и оборачивается с ножом для чистки овощей в руке. Затем расслабляется и возвращается к работе. Я сажусь на ящики рядом с морозилкой; в голове всё еще стучит.

Я люблю ее. Кровное родство или нет — она семья.

Она была мне матерью, когда мне это было нужно. Не тогда, когда мне было пять, десять или пятнадцать. А когда мне было двадцать три, двадцать семь и тридцать. Когда я понял, что жизнь становится только сложнее, и что мы все — лишь заготовки, которые дорабатываются до самой смерти.

Подойдя ко мне, она берет меня за подбородок, приподнимает его и осматривает мое лицо.

Вернувшись к столу, берет кружку и наливает чай из стоящего рядом чайника.

Несет его мне.

— Пей.

Я киваю, забирая кружку.

Пью медленно, но глотки становятся всё больше и больше, и, к счастью, желудок это принимает. Честно говоря, я никогда не любил чай, но тепло успокаивает.

Я ставлю пустую кружку, пока она нарезает овощи на день.

— Как часто ты думаешь об этом? — спрашивает она.

Когда я не отвечаю, она смотрит на меня, а я — на нее.

— Ты уже пробовал что-нибудь сделать? — настаивает она.

Я качаю головой, давая ей хотя бы это.

Если бы я что-то попробовал, меня бы здесь не было.

Она перекладывает нарезанный сельдерей в контейнер, закрывает крышкой, достает вымытую морковь из дуршлага и кладет на разделочную доску.

— Тебе стоит поговорить...

— Нет, — отрезаю я.

Я пару раз ходил к врачу, но прошлой ночью я сказал Крисджен больше, чем тому парню за три визита. Он был самодовольным и считал себя вправе указывать, и как только я совершил ошибку, упомянув о службе в армии, на этом всё и закончилось. Это стало для него простым и удобным объяснением всего, что со мной не так, хотя я признался, что чувствую себя скверно еще с детства.

Я знал, что есть и другая помощь — другие врачи, — но больше никогда об этом не думал. Я слишком занят, деньги слишком дороги, и никто в Заливе больше никогда бы мне не доверял, узнай они об этом. Особенно мужчины.

Поэтому я затолкал это поглубже. Я отключил мозг. В некоторые дни это даже не требовало усилий. Чувства приходили и уходили так же быстро.

Другие дни давались тяжело. А теперь, в последние месяцы, тяжело всегда. Шум бьет по ушам. Комнаты кажутся слишком тесными. Еда на вкус как песок.

— В последний раз, когда я видела твою маму, — говорит мне Мариетт, — она улыбалась и обнимала людей, она накрасилась и выглядела так хорошо, — она улыбается своим воспоминаниям, но затем улыбка меркнет. — Именно тогда мне стало страшно, потому что я поняла: она всё решила, — она режет морковь одну за другой. — Она была счастлива, потому