Иллюзия падения - Лия Аструм

Это создавало контраст, заставляло меня цепляться за «хорошего» парня и надеяться, что он сжалится и отпустит меня. Причём я знал, что это не произойдёт, но психика твердила: «Всё может быть». Я неосознанно ждал его. А потом они менялись ролями, и все надежды рассыпались. Они говорили, что завтра меня освободят, а через сутки объявляли, что переговоры сорвались. Они смеялись.

Брат тянется к спине, тут же одергивает руку и морщится. А затем широко улыбается.

Мне физически больно смотреть на него и слушать. Очевидно, что быстрая смена эмоций на его лице – лишь верхушка последствий пыток. Мне страшно копнуть глубже. Узнать масштаб травмы. Что эти твари сотворили с ним? И самое главное: можно ли это исправить?

– Меня готовили к этому, – учащённо кивает Реми. – Я знал, что будет тяжело. Особенно первые сорок восемь часов. Но легче не стало даже через девяносто дней. Мой командир совершил обмен на их человека, хотя мог оставить меня гнить. Мне повезло.

Я отказываюсь представлять, как моего младшего брата мучили, каким унижениям подвергали. Но мозг сам рисует. И эти кадры… один чудовищнее другого…

– Мне очень жаль, Реми, – виновато выдыхаю я. – Я не должен был оставлять тебя. Я должен был забрать тебя с собой в Нью-Йорк. Прости меня.

– Ты все сделал правильно, Эван, – с жаром заявляет Рем. – Я не учился толком, никого не слушал. Неважно, остался бы я в Хартфорде или уехал с тобой, – результат был бы один: я закончил бы так же, как Ник, или еще хуже. В “Северном форте” некогда предаваться жалости к себе. Там некогда думать. Там либо ты, либо тебя, – у брата глаза загораются диким блеском, а через секунду гаснут, принимая нормальный цвет. – Я никогда тебе не говорил. А сейчас хочу сказать: спасибо, Эван. Спасибо за то, что никогда не обвинял, никогда не предавал и всегда был на моей стороне, несмотря ни на что. Несмотря на то, что своим дерьмовым характером я отнял у тебя дорогих людей. Я просто… – выдыхает, нервно дергает головой. – Я не предлагаю все вернуть, там и возвращать нечего. Но… может, мы попробуем наладить наше общение? Мне все равно, чем ты болен. То есть, мне не все равно, конечно! – поспешно исправляется он. – Я буду поддерживать тебя и помогать!

Если пущу слезу, то Рем точно решит, что я подыхаю. Со всеми этими поцелуями в парке я уже и забыл про мстительный план Бейкер, достойный голливудских кинолент.

– Я не болен.

– Что значит «не болен»? – удивление Реймонда до смешного комично.

– Диагноз оказался ошибочным.

Про Ариэль говорить не буду. Я все еще помню, что брат может завалить человека одиннадцатью способами.

– Они ахуели?! – мгновенно звереет он.

Нужно как-то привыкнуть к этим жутким эмоциональным переодеваниям. Придется искать эксперта и очень долго уговаривать Реми к нему сходить. Мы – два психически нездоровых человека. Господи, может, хоть Томми будет нормальным?

– Ошибка, бывает.

– Эван, блядь, ни хрена не бывает. Это непростительно! – возмущенно бьет кулаком по столу. – Я чуть не поседел, твою мать! Боюсь представить, что испытывал ты! Надеюсь, ты их засудишь? Отымеешь во все щели?!

– Я еще не думал об этом.

Растерянность Реймонда такая забавная. Может, не будь в моей жизни более насущных проблем в виде одной зеленоглазой женщины, я бы всерьез задумался накатать на них жалобу.

– Ты подумай, окей? Ты у нас тут бог прессы.

– Вау, так меня еще не называли.

– Прочитал в какой-то газетенке.

– Следишь за мной?

– Иногда.

Трогает ли? Очень.

– Я скучал, братишка, – искренне признаюсь я и, поднявшись, примирительно раскидываю руки.

Реймонд никогда не любил прикосновения. Избегал всех, кроме моих, и то морщился. Но сейчас идет на контакт. Обнимает. Будто ему тоже необходим этот заключительный церемониальный акт.

– Есть че пожрать? – быстро отходит от меня и нагло лезет в холодильник, рассматривает пустые полки и недовольно фыркает. – Я в шоке, ты воздухом что ли питаешься?

– Доставкой.

– Тогда закажи мне пиццу. И пиво, – окончательно расслабившись, командует он. – С пепперони и никаких гадких ананасов.

– Как скажете, ваше сиятельство, – исполняю шутливый поклон и иду за телефоном, чтобы набрать номер ближайшей пиццерии.

Следующие четыре часа – как глава из фэнтези. Если бы мне ещё вчера кто-нибудь нагадал, что сегодня вечером я буду есть пиццу, пить пиво (кстати, безалкогольное, потому что я всё ещё дохрена осознанный) и играть в приставку с Реймондом, я бы покрутил пальцем у виска и предложил градусник.

Мы рубимся в «Андерграунд» до ночи, спорим и громко ржём. Вспоминаем прошлое и даже ведём недолгий разговор по душам, в процессе которого Реми расщедривается на одну скупую слезу.

Исчерпав всю энергию, брат, пошатываясь, уползает в спальню, а я сажусь за ноут, чтобы закрыть некоторые рабочие нюансы. Отправляю нелестные комментарии по рекламным баннерам, договариваюсь о новой съёмке и берусь за небольшую стопку почты, отданной мне утром Сюзи. Первые пару конвертов – офисная ерунда, не стоящая внимания, а вот третий выглядит загадочно – без обратного адреса, с единственной припиской в правом верхнем углу: “Эвану Муру”. Вскрываю.

«З. издевается над Р., шантажируя мной. Мы хотели сбежать после дня рождения, но он поймал нас. Меня выслали из страны, а с ней делали страшные вещи. Она так кричала… Умоляю, помоги ей! Л.Б.»

У меня кровь стынет в жилах. Шумно сглатываю и ещё раз перечитываю текст, написанный явно второпях. Строчки неровные, буквы размазанные, словно слезами.

«Издевается… шантажирует…»

На меня со скоростью и мощью цунами обрушивается весь ужас происходящего.

Ариэль боялась. Моя смелая девочка боялась морщинистого выблядка, потому юлила, сглаживала, долго думала и тщательно подбирала слова. А я, мудак, даже и подумать не мог, насколько всё плохо.

Раздаётся короткий писк почтового ящика. В графе «Входящие» появляется файл. Без названия. От неизвестного отправителя. Интуиция орёт не открывать, но я игнорирую её вопли и разворачиваю изображение на весь экран.

Сначала не осознаю то, что вижу. Какой-то ковбой грубо имеет сзади распластанную на столе девушку. Но проходит секунда-другая… и я хочу ослепнуть. Выскрести собственные глаза и проткнуть барабанные перепонки, потому что от смачных шлепков, чередой наполняющих пространство, хочется сбежать, перестать существовать.

Мансури трахает ее грубо, быстро, жестко. Вбивается бедрами, срывая с губ,