Полуночный комендантский час - Пенелопа Дуглас

— Нам придется увеличить парковку в два раза, — замечает Винсент.

Я улыбаюсь, засчитывая это за их согласие.

— А что делать с кладбищем? — Джером тыкает пальцем в участок земли у самой кромки леса. — Ты вообще представляешь, насколько это сложно?

Не то чтобы сложно. Просто долго. Все эти бюрократические проволочки с эксгумацией и переносом могил.

— Местные оскорбятся, если мы тронем семейные захоронения, — предупреждает Джером. — История...

— Что тут у нас?

Мы все поднимаем головы и видим входящего Майло. Он вышагивает с самоуверенным видом, черные волосы идеально уложены, воротник расстегнут, а от его одеколона в библиотеке нечем дышать.

Я плавным движением подбираю со стола судейский молоток. Когда-то мне нравился мужской парфюм.

— Каллум хочет сделать из «Мэримаунта» школу-пансион, — сообщает ему Винсент.

Я обхожу стол.

— Охренеть как круто, — глаза Майло округляются. — Только скажи, что учиться там будут исключительно девчонки.

Но прежде чем он успевает сообразить, что я делаю, я перехватываю его запястье, прижимаю руку к столу и с размаху опускаю молоток на его костяшки.

— А-а! — взвывает он.

В венах вспыхивает огонь, пальцы крепче сжимают рукоять; я замахиваюсь снова, с наслаждением слушая хрупкий хруст костей.

— Какого хера?! — верещит он.

Я отступаю назад, пока он со стоном оседает на стол.

— Держите его. — Я обхожу стол с другой стороны.

Винсент поднимается на ноги, а Джером смотрит на меня с оцепенением.

— Держите, — повторяю я жестче.

Не теряя ни секунды, они хватают его, пока я перебираюсь к противоположному краю. Я кивком приказываю Джерому зафиксировать вторую руку Майло.

Навалившись весом на спину друга, тот толкает его кулак вперед по столешнице.

— Ты что творишь? — рычит Майло, кривясь от боли так, что шрам на его лице идет складками.

— Ты прекрасно знаешь что.

Он умолкает, лихорадочно вглядываясь в мои глаза. До него доходит.

— Ты что, издеваешься? — вопит он. — Ты что, серьезно ее не трахаешь?!

Я сжимаю зубы так, что сводит челюсти, до побеления в пальцах вцепляясь в молоток.

— Какого черта?! — давит он из себя. — Твой отец предельно ясно дал понять, для чего она была нужна!

Грудь закипает от ярости, я отвожу руку назад и со всей дури опускаю молоток на его вторую кисть.

— А-а-а!

Его лицо искажается от боли, и я смотрю, как по столу расплывается первая капля крови.

Я снова бью его, не обращая внимания на полные шока взгляды остальных.

— Я годами мечтал это сделать, — бросаю я, — и жалею лишь о том, что не врезал тебе вовремя, еще до того, как ты посмел прикоснуться к ней.

Каждое движение дается ему с трудом, его тело бьет крупная дрожь, но он все равно пытается ужалить меня хриплыми, ядовитыми словами:

— Все прекрасно знают, с кем она кувыркалась в «Комнате Вулфа»! — цедит он сквозь зубы. — Она тебе не какая-то там целка!

Где-то в самом глубоком закутке моего желудка закипает чистая, слепая ярость, и сдержать ее больше невозможно. Замахнувшись, я со всего маху опускаю молоток ему на лицо — деревянная рукоять с треском ломается пополам.

Он судорожно всхлипывает и падает лицом на стол, скуля от боли. Из рассеченной скулы струится кровь. Я брезгливо швыряю на пол то, что осталось от судейского молотка.

— Единственная причина, почему я останавливаюсь, — чтобы ты мог самостоятельно уволочь свою задницу отсюда, — цежу я сквозь зубы. — Завтра в доме будут сменены замки. Проваливай.

Они отпускают его, и он, спотыкаясь, пятится назад, сгорбившись и прижимая сломанные руки к груди. Дверь распахивается сама собой — на пороге застывает миссис Кальдерон, которая, судя по всему, слышала каждое слово.

Он проскальзывает мимо нее, дверь закрывается, а я спокойно поправляю галстук и манжеты. Дыхание постепенно выравнивается, я поднимаю глаза.

Джером и Винсент стоят неподвижно, молча наблюдая за мной.

— Надеюсь, все всё поняли, — произношу я.

Они всё слышали и способны сделать правильные выводы. София дорога мне. Заставишь ее плакать — и я заставлю тебя истекать кровью.

Джером кивает.

— Да.

— Да, — вторит ему Винсент.

Отлично. Мы возвращаемся к чертежам, составляя список потенциальных спонсоров среди выпускников для предстоящей реконструкции.

** ** **

— Понятие морали в разных уголках мира отличается, — вещает Даллас перед своим классом. — В зависимости от устоявшихся общественных или культурных ожиданий в конкретном регионе, в конкретной общине и так далее.

Я задерживаюсь в коридоре, прислушиваясь. В свое время мне было настолько трудно поверить, что он вообще способен занимать эту должность, что в прошлом году, приехав домой на долгие выходные, я целый полдень простоял под дверью, подслушивая. Я проскользнул внутрь незаметно и держался в тени. Он, кажется, даже не знал, что я в городе.

— В одних местах принято делиться ресурсами. Помогать друг другу, — продолжает он, шагая по аудитории так, что его голос отражается от стен. — В других — ты зарабатываешь всё сам и держишь это при себе.

Впрочем, я здесь больше не просто бывший ученик «Мэримаунта». Я тот, кто спонсирует его ставку. И имею полное право наблюдать за ним в любое время, когда мне вздумается.

Сунув руки в карманы, я неторопливо вхожу в класс и вижу, как он поднимает голову. Не говоря ни слова, я направляюсь в самый хвост аудитории, где на подоконнике пристроилась София. Она улыбается мне, я в ответ подмигиваю ей.

Опершись спиной о деревянный стол, я смотрю на затылки всех сидящих, пока Даллас играет желваками.

— Какие моральные правила мы обычно соблюдаем? — громко спрашивает он.

— Не укради? — неуверенно выкрикивает кто-то с передней парты.

Другие тут же подхватывают:

— Не убий.

— Не опаздывай.

— Придерживай перед дамой дверь.

По классу прокатывается волна смешков.

— Не пользуйся людьми, — раздается еще один голос.

Даллас кивает, соглашаясь