Серый кардинал империи: Путь в чины - Dimash Suleimen

Чтобы побороть этот позор, он когда-то заставил себя целый месяц ходить на бойню и смотреть, как забивают свиней. Он выучил весь процесс до мельчайших деталей, но… природа взяла свое. Страх крови остался в его жилах, словно проклятие. И теперь, идя во главе колонны будущих чиновников, он задавался вопросом: как же он сможет служить Империи, когда земля вокруг вот-вот начнет окрашиваться в красный?

Глава 94

Возможности войны

Когда сотня с лишним кандидатов томилась в парадном зале канцелярии, сам городничий все не являлся.

Алексей сидел, низко опустив голову. Его ум, обычно ясный и острый, был занят не грядущим испытанием, а той грозой, что собиралась над приморскими губерниями. Он мучительно искал решение: что может сделать один человек, пусть и наделенный знаниями будущего, против стихии народного бедствия и вражеского нашествия?

Дмитрий Орлов, заметив отрешенность соперника, внутренне возликовал: «Видно, перегорел голубчик! Что ж, не обессудь — сегодня победа будет за мной, и победа блестящая!»

Наконец, в зал вошел письмоводитель и сухо объявил: — Его Высокоблагородие ожидает вас в саду. Пожалуйте за мной.

Канцелярский сад, в отличие от северных губерний, уже вовсю дышал весной. Молодые листья ив трепетали под легким ветерком, касаясь зеркальной глади пруда. Но городничий, сидевший в беседке, казался чужим этому празднику жизни. Он кутался в тяжелую шинель на вате, лицо его было землистого цвета, а глаза слезились — простуда и государственные заботы окончательно подкосили старика.

Когда кандидаты, выстроившись в ряды, отдали положенный поклон, городничий хрипло заговорил: — Из-за… кхм… последних тревожных известий господин Попечитель не смог прибыть в наш город. Он ожидает вас уже на губернском туре, там и проверит вашу состоятельность… Кха-кха! — он зашелся в долгом, надрывном кашле. — Как видите, я не в силах вести долгие беседы. Сегодня обойдемся без формальностей. Напишите-ка мне стихотворение. Тема вечная: «Времена года и человеческие судьбы». Обязательно используйте слова: весна, лето, осень, зима, горесть, радость, разлука и встреча.

Студенты переглянулись в замешательстве. Старожилы уверяли, что городничий обожает эти приемы, всегда заказывает обильное угощение и ведет беседы до сумерек. А тут — ни столов, ни стульев, ни даже доброго слова.

Письмоводитель раздал по два листка бумаги. На робкий вопрос: «А где же писать, Ваше Благородие?», он лишь развел руками: — Вся канцелярия на осадном положении, господа. Пишите как бог на душу положит.

И вот, будущие чиновники Империи, гордость губернии, вынуждены были опуститься на колени или вовсе лечь на землю, подкладывая под бумагу собственные картузы или планшеты. Дмитрий Орлоав, превозмогая унижение, строчил быстро и вдохновенно. Он выбрал самый строгий, классический размер, вплетая слова в изящное кружево метафор. Однако, наученный прошлым горьким опытом, он решил не спешить с подачей работы. Заметив, что Алексей сидит неподвижно, Даниил тоже принял позу стоика: «Не надейся, я усижу дольше тебя!»

Время шло. Солнце припекало, колени немели, а животы кандидатов начали издавать предательские звуки — многие из бедных студентов со вчерашнего вечера ничего не ели, рассчитывая на обещанный казенный банкет.

Городничий принимал работы одну за другой, едва взглянув на строки. Если стих звучал складно — он кивал, и кандидат был свободен. Когда же некоторые задерживались, надеясь на традиционное приглашение к столу, городничий окончательно вышел из себя: — Ну, чего стоите столбами? Сдали — и ступайте восвояси! Или вы обеда дожидаетесь? У нас война на пороге, не до пиров нынче!

Разочарованные, голодные и смущенные «будущие столпы общества» потянулись к выходу. Алексей же продолжал сидеть, словно погруженный в транс, и на его листке до сих пор не было ни единой капли чернил.

Прошло еще полчаса. Сад почти опустел. Дмитрий Орлов чувствовал, что его хваленая выдержка дает сбой. В животе не просто урчало — там бушевала буря, а внизу живота назревала катастрофа иного толка. «Если я просижу тут еще хоть пять минут, — в ужасе подумал он, — то опозорюсь на всю губернию так, что никакие аттестаты не помогут».

Стараясь сохранить остатки достоинства, он осторожно поднялся, согнулся в три погибели и, крадучись, словно побитый кот, подошел к городничему. Тот поднял на него мутные от жара глаза и вскрикнул: — Дмитрий, голубчик! Что с тобой? Неужто и ты со вчерашнего дня крошки во рту не держал?

Дмитрий, чье семейство владело поместьями и лавками, покраснел до корней волос. Признаться в истинной причине своей позы было выше его сил, поэтому он лишь судорожно кивнул: — Сил… нет… Ваше Благородие. Позвольте идти… откушать… а то замертво упаду. — Ступай, ступай! — замахал руками городничий. — Твои способности мне известны, не мучай себя.

Про себя же городничий разочарованно подумал: «И это наша золотая молодежь? Хлипкие какие-то нынче пошли гении».

Дмитрий выдавил кислую улыбку и бросился прочь, даже не сдав свои стихи — впрочем, у него был на них свой расчет. И только тут он увидел, как Алексей неспешно поднимается со своего места. Оказалось, всё это время наш хитрец сидел на своем кожаном портфеле, предусмотрительно подложенном под мягкое место.

Дмитрий едва не взвыл от досады, но природа требовала своего. Он скрылся в густых зарослях парка, чтобы наконец дать волю измученному организму.

Алексей же, глядя вслед убегающему сопернику, лишь пожал плечами: «Видно, пирожки в буфете вчера несвежие были». Он подошел к столу и протянул городничему свой листок.

Городничий принял бумагу без всякого энтузиазма, ожидая увидеть очередные жалобы на «разлуку с домом» или «холодную весну». Но, вчитавшись в первые строки, он замер. Это была не просто поэзия — это был плач по уходящему веку, пропитанный горьким осознанием грядущей бури:

Лист кувшинки всплывает, нежен и чист, как дитя,

Вешний ветер уходит, листвою в саду шелестя.

Сердце плачет моё, видя мира сего увяданье,

Словно водопад слез — в тихом небе немое страданье.

Неужто рок мой — в нужде и в упадке дожить?

Дни летят чередой, перемен нам ничем не сдержать.

На скамье замер дрозд, что лишился в бою оперенья,

С грустью смотрит на мир, на его суету и броженье.

Всё живое — лишь прах. Что осталось?

Забыть о невзгодах и в бокале вина утопить горечь прожитых годов.

Городничий дошел до строк про «дрозда, лишившегося оперенья», и две скупые слезы невольно покатились по его морщинистым щекам. Он узнал в этом образе себя — старого чиновника, который видит гибель привычного мира и ничего не может изменить. Спешно смахнув слезы, он посмотрел на Алексея: — Ты написал… очень глубоко. Пожалуй, я сам предложу тебе ту чарку вина, о которой ты просишь в стихах. Алексей вежливо поклонился: — Смиренно благодарю за честь, Ваше Благородие.

В