Серый кардинал империи: Путь в чины - Dimash Suleimen

От удара капли соуса пачкали рукав Алексея, но он даже не обратил внимания, нахмурившись: — Сейчас время межсезонья, запасы у людей на исходе. Если проблему не решить немедленно, начнутся голодные смерти. — Это точно, — печально подтвердил Николай.

Степан глухо спросил: — У нас же склады в городе ломятся от зерна. Почему не открыть их и не начать раздачу каши? — Пока новый чиновник не вступит в должность, даже не надейся, — покачал головой Николай. — Уходящий губернатор не станет брать на себя лишнюю ответственность и лишние хлопоты.

Если кто и обладает сверхъестественным чутьем к переменам в судьбе Отечества, так это купеческое сословие. Это чутье проявляется не в мистических предчувствиях, а в холодном и беспощадном языке цифр. Всего за сорок восемь часов цена на зерно в губернском городе удвоилась; соль же — эта первейшая жизненная необходимость — совершила безумный скачок с трех копеек до восьми.

Рост цен породил мгновенный, почти животный ужас. Толпы осаждали хлебные лавки и соляные амбары, в то время как купцы, почуяв неслыханную наживу, заперли двери под циничным предлогом «недостатка товара». Они затаились, решив приберечь припасы до тех пор, пока народное отчаяние не достигнет апогея и цена не станет золотой.

Напряжение вскоре переросло в насилие. Шайка отчаянных сорвиголов в щепки разнесла дубовые двери крупного склада, и толпа, обретя смелость в первом акте грабежа, в мгновение ока вымела всё подчистую.

Губернатор, при всей своей ненависти к «осложнениям», и уездный исправник, несмотря на свою привычную летаргию, поняли: взор отводить более нельзя. Если эта искра раздует настоящий пожар, они рискуют потерять не только эполеты, но и головы. По приказу Его Превосходительства жандармерия была поднята по тревоге, и беспорядки были подавлены с холодной решительностью штыка.

Чтобы успокоить обывателей, были вскрыты казенные закрома. Даже семейство Ивановых, имея огромное влияние в Купеческой гильдии, принудило частных торговцев возобновить дело, опасаясь, что голодный люд направит свои вилы на их собственные богатые особняки. Кризис был временно обуздан.

На этом мрачном фоне начался последний этап уездных испытаний или личное собеседование. Для большинства кандидатов это была лишь формальность: случай предстать перед взором городничего, дабы тот убедился, что экзамен сдавали не подставные лица, а затем — праздничный обед, знаменующий окончание мучений.

Однако для некоего Дмитрия Орлова это был день священной мести.

Посмотрите на Дмитрия: юноша, который в три года читал псалтырь, в шесть — постиг основы Государственного Права, а в девять — писал глубокомысленные стихи. В тринадцать лет он был отправлен в престижный Лицей под крыло прославленного Академика. Пять лет он «жег полночную свечу», и честолюбие его было острым, как бритва. Он мнил себя преемником легендарных «золотых медалистов» прошлого — тех титанов, что собирали все академические лавры Империи.

Мечта была возвышенной, но реальность оказалась зазубренным осколком льда. Дмитрий вышел из Лицея, ожидая стать бесспорным солнцем губернии, но обнаружил, что его затмил какой-то Алексей. В первом же туре имя Алексея стояло во главе списка, оставив Дмитрия в унизительной тени второго места.

Когда они встретились у ворот Уездной Канцелярии, глаза Дмитрия горели лихорадочной ненавистью. Алексей, пребывая в блаженном неведении о тех психологических пытках, которые он невольно причинил конкуренту, смотрел на дрожащего от ярости юношу с искренним недоумением.

«Бог мой, — размышлял Алексей про себя, — чего он так на меня уставился? Того и гляди, либо на дуэль вызовет, либо в любви признается. Видимо, экзаменационное рвение окончательно лишило беднягу рассудка».

Когда колонна из ста десяти кандидатов, преодолевших первые круги уездного испытания, вошла в ворота Канцелярии, воздух в её стенах показался им густым и наэлектризованным. Прежняя сонная неспешность провинциальной жизни испарилась. Мелкие чиновники, прежде по-обломовски медлительные, теперь мчались по коридорам, прижимая к груди пухлые кипы бумаг; стражники, привыкшие к ленивому безделью, облачились в мундиры, а их руки теперь крепко сжимали эфесы сабель. Суровые лица и холодный блеск стали ясно говорили молодым людям: мирное время, в котором они выросли, кануло в Лету.

Во главе процессии, как два лучших ученика, шли Алексей и Дмитрий. Оба были серьезны, но в головах их кипели совершенно разные думы. Дмитрий, подобно шахматисту, просчитывал ходы, как сокрушить своего соперника на экзамене. Алексей же был бесконечно далек от этих академических интриг. Накануне он нанес визит старому полковнику из своей семьи, чтобы узнать о истинном положении дел в Отечестве.

Старик долго молчал, прежде чем достать из бюро письмо, присланное по тайным каналам. — Это копия доклада из столицы, — хрипло произнес полковник. — Мои старые сослуживцы из тайной полиции рискнули головой, чтобы переписать его.

Алексей развернул плотную гербовую бумагу. Глаза его пробежали по строчкам донесения сенаторов и ревизоров. Они умоляли Государя немедленно назначить верховного главнокомандующего над шестью приморскими губерниями, стянуть войска и объявить чрезвычайный сбор продовольствия, ибо береговые пираты — эти проклятые «морские волки» — потеряли всякий страх и уже угрожают предместьям Южной столицы.

Алексей отложил бумагу, чувствуя, как она тяжелеет в руках, словно пудовая гиря. — Неужели всё настолько плохо? — голос его дрогнул. Старый полковник тяжело кивнул. — Несколько лет назад в Петербурге считали, что эти разбойники — просто мелкие банды. Теперь же их орда перевалила за десять тысяч. Но страшнее всего, — старик ударил кулаком по столу, — что к ним примкнули наши собственные отщепенцы: беглые каторжники, разорившиеся чиновники и даже недоучившиеся студенты. Они надевают их обноски, вешают их черные флаги и грабят своих же. На каждого истинного иноземного пирата приходится трое наших иуд.

Он горько вздохнул: — Раньше они только разоряли побережье. Но когда столкнулись с нашими пограничными гарнизонами, то увидели: офицеры воруют, солдаты не умеют держать ружье, а дисциплина разложилась. Теперь они ходят по нашей земле, как по собственной гостиной.

В тот вечер они долго сидели в сумерках, не в силах найти выход. В конце концов, полковник лишь подбадривающе улыбнулся: — Алексей, ты должен выбиться в люди. Получи чин, стань государственным мужем. Только в мундире ты сможешь сделать что-то для народа и Империи. В нашей стране слово чиновника весит больше, чем сабля генерала. Быть может, когда-нибудь ты сам будешь командовать полками и гнать этих псов в море.

Алексей промолчал. Он знал одну свою тайну, о которой постыдился бы рассказать даже самому близкому другу: у него была «немочь» — непреодолимый страх перед видом крови. Это был недуг его нынешней жизни, проверенный не раз: стоило ему увидеть лужу крови — человеческой или птичьей — как ноги