Хозяйка старой лавки. Новая жизнь после развода! - Анастасия Пенкина

— В таком случае, — сказала я твердо, — я не могу отпустить вас без чая. Самого лучшего. В знак благодарности за вашу работу и… за вашу честность.

На этот раз Арни не стал отказываться. Мы расположились на кухне, и я насыпала в чайник ту самую смесь трав из запасов тети Мелинды. Пока чай заваривался, я решила осторожно выведать побольше.

— Скажите, Арни… а господин Кроу часто так… участвует в жизни города и его новых жителей? Для ректора Академии это кажется странным занятием.

Плотник задумчиво хмыкнул, согревая ладони о кружку.

— Господин Кроу… он тут не просто ректор. Его семья жила на этих землях еще до основания Вольхендема. Если в городе что-то происходит, он первый об этом узнает. Он и Академией рулит, и за порядком в самом городе смотрит. Его слово — закон. И если уж он кому-то помогает, значит, человек того стоит.

Арни сделал большой глоток чая, и его лицо расплылось в блаженной улыбке.

— Охо-хо, какой чаек! Прямо… душа оттаивает. Спасибо, хозяюшка.

— Всегда пожалуйста, — улыбнулась я.

Я смотрела на Арни любезно улыбаясь и старалась не показывать как взволновали меня его слова.

Значит, Виктор Кроу был не просто ректором. Он был настоящим Хозяином Вольхендема. Драконом, чье слово решало все. И этот человек проявил ко мне личный интерес. От этого становилось и тревожно, и… любопытно.

Воспользовавшись моментом, я спросила о том, что следовало сделать в ближайшее время.

— Скажите, Арни, а вывески вы тоже делаете? Эта, — я кивнула в сторону криво висящей старой таблички, — свое уже отслужила.

Плотник с интересом посмотрел на меня, затем в окно, мысленно прикидывая размеры.

— А как же! Конечно, делаю. И не только я, конкуренция, сами понимаете. Но у меня и краска получше, и буквы ровнее. Вы только скажите, как назвать-то лавку? Или старое название оставите? «Диковинка» вроде бы было.

«Диковинка».

Это слово как-то не вязалось с пирожками и хлебом. — Нет, я думаю о другом, — сказала я задумчиво. — Что-то более… съедобное. — Понял, не торопитесь, — кивнул Арни. — Подумайте. А я пока замеры сниму. Как решите, так сразу ко мне. У меня мастерская на Крайней улице, за кузницей, любой мальчишка подскажет. Сделаю быстро, прочно, и повешу. Не каждая мастерская за это берется, а я повешу.

Он допил чай, поблагодарил еще раз и, напевая свою незатейливую песенку, отправился по своим делам.

Проводив Арни, я осталась одна в наполненной светом и тишиной лавке.

Следующие несколько часов пролетели в лихорадочной работе. Вооружившись решимостью и советами Грея, я превратилась в оценщика и упаковщика. Книги с заклинаниями для начинающих, которые в столице бы сочли устаревшими? В ящик. Свитки с магической пропиткой для записей — идеально сохранившиеся, несмотря на годы? В ящик. Баночки с блестящим порошком лазурита и измельченным корнем мандрагоры, чья сила, судя по целостности защитных печатей, не капли не ослабла? Тоже в ящик, хотя сердце сжималось от легкого святотатства.

Я не была магом, чтобы ценить эти сокровища. Для меня они были просто товаром, возможностью выручить деньги и выжить. С каждой перенесенной коробкой лавка становилась просторнее и светлее. Вскоре совсем стало пусто. Голые, вычищенные до блеска стеллажи и пустая витрина уже не напоминали склад унаследованного хлама.

Увы, одним удовлетворением от проделанной работы сыт не будешь. Живот заурчал от голода, напоминая, что пора подумать и о более приземленной пище.

На кухне я замесила тесто на хлеб и на пирожки с капустой. Простые, сытные, те самые, что я пекла еще в своей прошлой жизни. Пока тесто подходило, принялась за овощное рагу. Механические, знакомые движения успокаивали: нарезать лук, морковь, картофель. Порубить капусту для пирожков.

Дом понемногу наполнялся божественными запахами свежей выпечки и тушеных овощей. Но за окном быстро сгущались сумерки. В Горном княжестве в это время года темнело безжалостно рано. Сиреневое небо за полчаса сменилось угольно-черным, усеянным ледяными бриллиантами звезд. И с каждой минутой на душе становилось тревожнее.

Где же Бель? Все аргументы, которые я сама себе приводила, «ей нужно время», «она не ребенок», они рассыпались в прах перед наступающей. В столице я бы знала все ее маршруты, все пристанища ее друзей. Здесь я не знала ничего.

Хлеб и пирожки уже были почти готовы, рагу потомилось на медленном огне, а в груди зашевелился страх.

Хватит. С меня достаточно принятия действительности и благоразумных решений.

Я смахнула с рук муку и уже собиралась накинуть пальто, как вдруг услышала скрип входной двери. Сердце замерло. Я застыла на полпути, вглядываясь в темный проем.

На пороге стояла Бель. Лицо ее было бледным, щеки и нос раскраснелись от холода. Она сняла пальто и, не глядя на меня, пробормотала:

— Я… я вернулась.

В ее голосе не осталось прежней истерики. Слышалась лишь бесконечная усталость. И в тот момент это было лучше, чем любые извинения.

— Обед готов, — так же просто ответила я, давая ей понять, что никаких допросов и сцен не будет. — Иди, мой руки.

Она кивнула и молча прошла на кухню. Я последовала за ней, и мы сели за стол. Две молчаливые женщины в полумраке кухни, наполненной ароматом хлеба и травяного чая.

За городок все больше погружался в ночь. Первый день подошел к концу. Завтра предстояло идти на барахолку…

Из мыслей меня вырвала Бель. Она доела похлебку, но продолжала держать в руке пирожок, и вдруг встала из-за стола, достала свою крохотную сумочку из красного бархата. Она неуклюже открыла ее одной рукой и высыпала содержимое на стол. Помимо зеркальца и бальзама для губ в медной круглой баночке там оказались… деньги.

— Бель, откуда это?

Внутри у меня похолодело. В голове промелькнули мысли о самом худшем, но я тут же отбросила их. Нет, должно быть какое-то простое объяснение.

Бель не сразу ответила.

— Я ходила в лавку ювелира. Спросила, покупают ли они что-то. Конечно, сначала я долго гуляла и сомневалась, но…

Она говорила ровным, почти безжизненным тоном и отчаянно избегала моего взгляда. — Он дал неплохую цену за пару брошей и жемчужное колье. И тот гарнитур, что отец… подарил на мое шестнадцатилетие.

Она произнесла это быстро и закончила, отчаянно откусив пирожок.

Я смотрела на нее, на эти деньги, вырученные от продажи ее украшений, чуть ли не единственного, что осталось от ее блестящей жизни, и у меня перехватило дыхание. Моя дочь, для которой каждая безделушка была символом статуса и отцовской любви, добровольно пошла и продала их.

— Бель… — начала я, но слова застряли в горле. Гордость