Призрак Лисицы, или Адвокат с того света - Елена Анохина

— «Он мой!» — вырвалось у меня. — «Его смерть — моя!»

Клык смотрел на меня. Долго. Молча. Ветер трепал его темные волосы. В его взгляде не было осуждения. Было понимание. Странное, почти братское понимание жажды мести.

— «Возможно», — наконец сказал он. Голос потерял металлическую твердость. В нем появились новые нотки. Глубинные. — «Но сначала... тебе нужно выжить. Завтра. Позавчерашний триумф в суде... разворошил осиное гнездо. Патриарх в ярости. Он видит в тебе главную угрозу. Он отдал приказ. Ты — цель номер один».

Информация обрушилась лавиной. Правда об Артеме. Глубина предательства Дмитрия. Новая, смертельная опасность. Мой разум лихорадочно обрабатывал данные, строил планы, искал слабые места. Но тело... тело реагировало иначе. Адреналин после шока сменился странной, леденящей пустотой, а затем — волной невероятной усталости. Пять лет. Пять лет я шла к этому. К правде. И вот она. Горькая, кровавая, разрушающая последние иллюзии.

Я почувствовала, как подкашиваются ноги. Оперлась о холодный металл лебедки. Закрыла глаза. Перед веками мелькали лица. Артема. Дмитрия прошлого. Дмитрия-убийцы. Михаила, выковыривающего пули. Цыгана. Барса, кивающего мне в зале суда... И его. Клыка. Его серые глаза в полумраке «Старой Гавани».

— «Почему?» —— прошептала я, не открывая глаз. — «Почему ты рассказал? Почему предупредил? Что тебе с этого?»

Тишина. Только вой ветра. Потом шаги. Тяжелые, уверенные. Он подошел вплотную. Я почувствовала его тепло, его запах — бергамот, кожа, холодный воздух и что-то неуловимо мужское, животное. Он не касался меня, но его присутствие было осязаемым, как стена.

— «Потому что ты сломала Захарова там, где я годами не мог подкопаться. Потому что ты — Лисица. Призрак, который оказался сильнее всех живых». — Его голос звучал прямо над моим ухом, тихо, интимно, срывая все защитные барьеры. — «И потому что... я смотрю на тебя и вижу свое отражение. Такую же ярость. Такую же пустоту. Такую же готовность сжечь все дотла. Ты необычайна, Алиса Вольская. И я хочу видеть, как далеко ты зайдешь. Хочу быть рядом, когда ты доберешься до Патриарха. И до Захарова».

Я открыла глаза. Его лицо было так близко. Скулы, резкая линия подбородка, борода, оттеняющая жесткость губ. И глаза. Серые, глубокие, как омут. В них не было лжи. Была страшная, пугающая правда. И... голод. Не физический. Голод по равному. По тому, кто не сломается. Кто поймет.

— «Это безумие», — прошептала я, но уже не отстраняясь. Его тепло манило, как огонь после долгого холода. Опасный огонь.

— «Вся наша жизнь — безумие», — он поднял руку. Медленно. Давая мне время отпрянуть. Я не двинулась. Его пальцы коснулись моего лица. Сначала тыльной стороной, погладили линию скулы. Потом кончики пальцев легли на шрам на моей шее. Тот самый. От пули Дмитрия. Прикосновение было нежным. Изучающим. Как будто он читал по шраму мою боль, мою историю. — «Мы — выжившие, Алиса. Мы — огонь, который может сжечь этот мир грязи. Вместе. Или по отдельности. Но вместе... сильнее».

Его слова падали на подготовленную почву. Ярость за Артема смешалась с годами одиночества, с леденящей пустотой после победы, с острым, животным влечением к этой силе, к этой опасности, к этому человеку, который видел менянастоящейи не испугался. Ненависть к тому, что он представлял, боролась с неистовым желаниемчувствовать. Здесь. Сейчас. Пока смерть не настигла нас завтра.

Я не помню, кто сделал первый шаг. Возможно, я. Возможно, он. Но вдруг не было расстояния. Наши тела столкнулись — не в объятиях, а в схватке, в которой не было победителя, а был только взаимный голод. Его губы нашли мои — не нежно, а жадно, властно, с той же яростью, что горела во мне. Это не был поцелуй. Это было сражение. Слияние двух огней. Его руки обхватили меня, прижали к себе с силой, которая могла сломать, но почему-то чувствовалась как спасение. Мои руки вцепились в его волосы, в ткань его тактического костюма, пытаясь притянуть его еще ближе, стереть последние границы.

Мы рухнули не на землю. На какую-то груду плотного, замерзшего брезента в тени огромного, ржавого контейнера. Холод, сырость, запах металла и мазута — все это смешалось с жаром наших тел, с прерывистым дыханием, с глухими стонами, вырывавшимися из глоток. Никакой нежности. Только ярость. Только боль. Только попытка заглушить ад внутри адом страсти. Его руки были грубыми, требовательными, они срывали преграды из ткани, касались кожи, оставляя следы, которые завтра будут напоминать о безумии этой ночи. Мои ногти впивались в его спину, в шею, метя ответные знаки. Мы не говорили. Звуки — хриплое дыхание, приглушенные стоны, скрежет ткани о брезент, удары сердца — были нашим языком.

Это было падение в бездну. Сознательное. Отчаянное. Два одиноких хищника, нашедших в ярости друг друга временное забвение. В его глазах, когда он смотрел на меня сверху, в мерцающем свете далекого фонаря, горел тот же огонь, что и в «Старой Гавани» — азарт, признание, и что-то темное, первобытное, что не имело имени. И я отвечала ему тем же. В эту ночь, в этом старом, пахнущем смертью доке, не было «Феникса». Не было мести. Не было прошлого и будущего. Было только всепоглощающеесейчас, жгучее, как пламя, и холодное, как сталь.

Глава 11. Пепел и Сталь

Когда все кончилось, наступила оглушительная тишина. Только прерывистое дыхание и далекий вой ветра. Мы лежали на жестком брезенте, наши тела все еще соприкасались в нескольких точках — его рука под моей головой, мое бедро прижато к его ноге. Тепло, смешанное с холодным потом, казалось единственной реальностью.

Я смотрела в черноту металлических балок над головой. Мыслей не было. Был вакуум. Чистый, оглушающий. Ярость улеглась, оставив после себя странное, почти болезненное опустошение и... стыд? Нет. Не стыд. Смущение от собственной необузданности. И глубочайшую усталость. Физическую и душевную.

Он лежал неподвижно рядом. Я чувствовала подъем и опускание его мощной грудной клетки. Его рука под моей головой была тяжелой, твердой. Не убирал. Не отстранялся.

— Завтра... — его голос прозвучал неожиданно громко в тишине, хрипловатый от напряжения. — «...будет ад. Патриарх не простит тебе сегодняшнего дня в суде. И не простит мне... этого». — Он слегка сжал мои волосы, лежащие на его руке. Жест был одновременно и обладанием, и... предостережением.

Я повернула голову, чтобы увидеть его профиль в полумраке. Он смотрел в ту же черноту.

— Значит, будем жечь ад вместе? —