После развода. Верну любовь - Лита Летинская

Как сказать ему, что его спокойствие это приговор?

— Просто немного обожглась, — шепчу, пряча руку.

Он подходит ближе, взгляд становится внимательнее, замечает мою напряженность, мою скрываемую боль.

Отшатываюсь от него.

— Я уезжаю через неделю или две, — говорит спокойно, как будто речь о погоде.

И что он хочет, чтобы я сказала? Мне все равно. Внутренности лишь выжигает досада — так быстро?

— Ты ждала бы меня?

В груди начинает полыхать огонь негодования. Высказываю ему все, что думаю, не дождется он чтобы я его ждала.

— Ждала?! — выдыхаю горечь, голос срывается на неожиданно резкий возглас.

Повисает тишина, оглядываюсь. Несколько поздно уходивших гостей оборачиваются, на лицах — смешанное любопытство и удивление. Тушуюсь и замолкаю. Все эти годы молчания, скрываемые чувства рвутся изнутри неудержимым потоком. Но здесь не место им высказаться, продолжаю спокойно:

— Ты думаешь, я буду сидеть и ждать тебя, как прилежная собачка? После всего, что случилось?! И после твоего холодного равнодушия?! После, после… — но меня срывает, по мере того как я говорю.

Не хватает слов, чтобы высказать все и сразу, мое возмущение, эмоции бурлят внутри.

Вбираю воздух, глубокий вдох, стараюсь успокоиться, но руки дрожат. Смотрю ему в глаза, стараясь вложить в свой взгляд всю боль, все разочарование, горькую правду.

— Я не такая, Руслан! — продолжаю я, голос срывался, но я упорно говорю дальше. — Я не буду ждать, кто даже не знает, есть ли у него сын. Кто обращается со мной, как с… вещью! Кто смотрит на меня холодными глазами, как на чужую…

— Это все неправда, ты же знаешь.

Я молчу, не в силах ответить. В горле встает ком, слезы застыли на глазах, но сдерживаюсь, не желая показывать ему слабость. Я достаточно бегала за ним, верила надеялась. Поздно, все поздно.

— Подожди, ты сказала… моего сына?

— Не строй из себя дурака, будто ты не знаешь, — шиплю на него.

Руслан молчит, его лицо нечитаемо. Я не вижу на нем ни раскаяния, ни сожаления. Только изумление, смешанное с чем-то еще, что я не могла разобрать.

Он грубо хватает меня за руку и тащит в сад, запирая за нами наглухо дверь навеса, отсекая стеной из кирпича двор и дом.

Вырываюсь как могу, не хочу с ним идти и говорить больше не хочу!

— Пусти, — шиплю от боли в запястье, он крепко держит обожженную руку и от этого прикосновения его еще невыносимее, вырваться не получается, его хватка слишком крепка.

— С ума сошла? Не было у нас ничего и быть не могло. откуда ты это взяла? Ты не в себе! — выносит его, трясет от эмоций, в темноте пытается разглядеть мои глаза, сжимает мои запястья слишком сильно.

Глава 12

Шиплю от жжения в запястье, но даже оно не такое сильное по сравнению с душевной тянущей болью.

Меня саму трясет так, что стоять трудно, кажется вот-вот сердце выпрыгнет из груди.

— Ты дурак! Или с ума сошел ты!

На мгновение и меня накрывает страхом, кажется, это моя память подводит, и я напридумывала того, чего не было. Волосы на голове начинают шевелиться, неужели правда?

Начинаю сопоставлять. Нет не могла я тогда ошибиться. Я Руслана ни с кем не спутаю, а уж с Аланом тем более. Хотя и темно было хоть глаз выколи, но он такой же был, как сейчас, сумбурный и порывистый, за собой увлекающий без спроса.

Я отлично все помню и спутать не могла.

— Думаешь я тебя от брата не отличу? — в голосе обида прорывается.

Стискивает к себе бесстыже близко, слышу его дыхание надсадное, будто стометровку бежал на запредельной скорости.

Глаза его блестят в сумерках.

— Пусти, больно делаешь, — шиплю на него.

* * *

*Рус*

— Руку больно, ожог перетираешь, — шипит гюрзой.

Чувство потери накрывает, когда отпустить приходится. Она тут же бьет не разбирая, попадая по плечам, груди и под ребра по живой ране.

Сквозь зубы воздух вбираю.

Ну хватит!

— Да уймись ты, буйная.

Возимся, ее руки непослушными лианами извиваются, не желая останавливаться, проскальзывают сквозь мои пальцы словно заколдованные.

Пытаюсь аккуратно скрутить, она вьется ужом.

Локтем снова в бок заряжает, писец ощутимо, будто спецом со всей силы шандарахнула.

Сгибает на мгновение, звезды перед глазами начинают вспыхивать, стон боли прорывается, сквозь зубы воздух забираю с шипением.

Предплечья ее хватаю. Лучше бы не касаться вовсе. Стыд и позор девушку лапать против ее воли. Но я ж не лапаю, удерживаю, чтоб не поранилась. Как сестрицу неразумную, горькая правда режет под ребрами. Сестра она — самому смешно.

— Чего лыбишься? Даже ночью своими белым зубами тьму озаряешь! — желчь так и льется из ее прекрасных уст. А мне слышать хочется ее голос, все, что скажет мне, сколько бы помоев не вылила, только сильнее сжать запястья и ближе слышать сорванное дыхание.

Сам не пойму, чего меня мотыляет. От счастья?

— Чего вспенилась? Подожди не брыкайся, ничего не сделаю тебе.

— А я не боюсь. Дураков никто не боится! — дерзко в лицо мне выговаривает.

— Зря, милая, дураков нужно опасаться пуще нормальных людей.

— Пусти руку, больно. — шипит.

Черт, отпускаю.

— Жену будешь милой называть!

— Буду!

Вот щас и начну.

Мне в лицо фонарь с улицы бьет, а ее скрыто тенью. В глаза ее посмотреть хочется, но сумерки складывают все оттенки ее эмоций, по голосу только могу ориентироваться, его интонации не скроешь. В тень отступаю, к Мадине ближе. Бесит эта дезориентация.

— Не беги только. Поговорим просто.

Она за руку свою хватается, встряхивает, шипит.

Твою бабушку, в моем сердце ее боль отражается. Кулаки сжимаю, чтобы не схватить снова.

Прислоняюсь к яблоне, хватая кору жесткую. Цвет распускается, пахнет одуряюще. И голову пьянит адреналин и близость ее, чистый воздух родины и свободы.

Бьет в плечо, выплескивая свою злость.

Улыбаюсь как тот самый дурак,

Пусть бьет, имеет, наверное, право.

— Чего лыбишься?

Серьезнее становлюсь. И вправду, как дураку улыбаться хочется и верить любимой женщине на слово, просто так, вверяя огромный кредит доверия без всякого залога и поручительства.

— Расскажи, что ты там про сына говорила? Моего,. — голос ломается произнести это. — Я правильно понял тебя?

— Если не дурак, то правильно!

Значит не дурак.

Шш, бок тянет, придерживаю. З-зараза, шов не затянулся еще.

Но это меньше всего заботит.

Я пытаюсь мысль бредовую в голову уложить.

У меня — сын?

— Больно? — испуганно вздрагивает ее голос, приближается, пальчики надо мной зависают, боясь прикоснуться.

— Неа, щекотно, — пытаюсь улыбнуться, получается натянутый