Богиня без титула - Рэнди Гарнер

Он сорвался с места и побежал туда, откуда они пришли, оставив Найю в недоумении.

Что за…?

Найя запихнула ложку стружки в рот и, пробираясь сквозь встречный поток, бросилась за ним. Не то чтобы он проверял, идёт ли она следом. Его фигуру было легко отследить — высокий, длинные чёрные волосы собраны, и единственный человек, идущий против течения на этой стороне улицы.

К её удивлению, он свернул с тропы в лес, заросший тропической флорой.

Найя выбросила свою чашу в мусорный бак — сердце обливалось кровью от того, что не доела этот потрясающий десерт. Она вытерла липкие руки о платье и вошла в густую рощу папоротников, углубляясь в лес. Деревья заглушили шум фестиваля.

Она нашла смертного присевшим на корточки у корней хлебного дерева, с головой, опущенной между колен.

— Ты хоть понимаешь, как грубо так срываться? Из-за тебя я даже не успела доесть моти…

Ронин поднял голову. Зрачки расширены, лицо искажено мукой.

Выражение лица Найи смягчилось, а голос стал тише.

— Ты в порядке?

Впервые она поинтересовалась его состоянием.

— Все нормально. Просто… — он потёр переносицу и вздохнул. Плечи опустились.

— Та палатка со стружкой… это было слишком.

Она подошла и села рядом. Молча подтянула колени к груди и уставилась сквозь деревья. Он и раньше не проявлял энтузиазма по поводу праздника, и она решила, что он просто не любит толпу. Но теперь поняла: дело в покойном отце.

— Это ценное воспоминание о нём? — деликатно спросила Найя.

Ронин снова опустил голову. Пряди волос упали на щёки, и Найе пришлось бороться с желанием убрать их за уши.

— Мне было восемь, когда папа впервые привёл меня к этой палатке. Сразу после того, как я поругался с мамой. Я был взбешён и не хотел есть, — он провёл языком по внутренней стороне нижней губы. — Папа клялся, что мне станет лучше, и мы сели вместе. Это было так чертовски вкусно. Я не мог перестать нахваливать, а папа не мог перестать смеяться. К концу я совершенно забыл о ссоре с мамой.

— Звучит чудесно.

— Он обожал это место. Постоянно рассказывал, как мальчишкой приходил сюда, когда переехал на остров, — он издал тихий, ностальгический смешок, глаза заблестели.

Горе — тяжкое бремя, от которого нет лекарства. Его история тронула струны её души.

— После того как моего отца не стало, — произнесла она, ковыряя траву, — я выбросила все цветы в своей спальне, потому что не могла смотреть на них по той же самой причине.

Найя не помнила, когда в последний раз говорила об отце с кем-то, кроме Финниана. Не знала, что заставило её сделать это сейчас, перед Ронином. Просто почувствовала, что ему может стать легче от её слов.

Ронин взглянул на неё.

— Он выращивал для тебя цветы?

— Георгины, — она улыбнулась, вспоминая цветочный аромат в стенах своей опочивальни. — Мои любимые.

— Неподалёку от моей квартиры растут такие. Каждый день смотрю на них, когда выхожу из дома. Красивые.

— Какого цвета?

— Фиолетовые.

— Красные — самые красивые.

Это вызвало у него мягкий смех.

— Иронично для той, кто падает в обморок при виде крови.

Она одарила его безразличным взглядом.

Хотя он даже не подозревал, насколько прав в своих насмешках. За все долгие годы Найи ни один другой бог не страдал гемофобией — или какой-либо фобией вообще.

— Что ж… — она поднялась на ноги и протянула ему руку. — Пойдём. Сделаем сегодняшний день воспоминанием, которое добавит радости к тем, что ты хранил о своих родителях.

Меньше всего ему нужно было заменять все эти добрые воспоминания горем по отцу.

Тоска поглощает человека, если позволить ей, и по какой-то причине Найя не хотела, чтобы такая трагедия случилась с Ронином.

Он взял её за руку, и она помогла ему встать.

Ярко-красные фонари, натянутые над тропинкой, замигали, заливая фестиваль цветным сиянием.

Найя с удовольствием облизывала рожок с мороженым, который купил ей Ронин — шоколадная крошка в сливочном ванильном вихре.

Они прошли мимо палатки с золотыми рыбками, о которой говорила Юки. Дети толпились вокруг стеклянного резервуара, сжимая сачки и с визгом ударяя по воде.

Найя украдкой взглянула на Ронина, тайно любуясь светом фонарей на его профиле, пока он жевал кедровые орешки. Желваки напрягались при каждом движении. Тёмные пряди волос падали на светлую кожу висков.

Ронин глянул на неё и ухмыльнулся.

— Нравится то, что видишь?

Его высокомерие помогло ей легко забыть о всяком сочувствии.

— Я надеялась, что если я мысленно представлю, как ты давишься этими орехами, это сбудется.

Он усмехнулся и повёл её к скамейке под пальмовым навесом.

Очевидно, учитывая его выбор в пользу орешков вместо более соблазнительных лакомств, у него либо была исключительная сила воли, либо ужасный вкус в еде.

— Уже устал? — Найя села рядом. — Или ты ненавидишь и церемонию зажжения фонарей тоже?

Поскольку все собирались у порта в ожидании запуска фонариков в море, на фестивальной площади стало тише.

Ронин откинулся на спинку скамьи и посмотрел на неё.

— Хочешь посмотреть?

— А Акане и Юки там? — Найя продолжала есть мороженое, пока оно не начало таять на руке, и искоса взглянула на него. Его веки опустились, глаза слегка затуманились. Он устал?

— Ага, — он поднёс пакетик с орешками к губам и запрокинул голову.

— И ты не хочешь идти?

Проглотив, он сунул пакет в карман и покачал головой.

— Не особо, но если хочешь, можем сходить.

— Не хочу. — Это не было ложью. Она видела, как фонарики дрейфуют по морскому небу Кайманы, уже восемь веков.

— Я давно не был на фестивале. С тех пор как уехал с острова, — сказал он.

Вафля хрустнула на зубах Найи, когда она спросила:

— И когда это было?

— Когда исполнилось восемнадцать. Лет десять назад.

Двадцать восемь — такой незрелый возраст по сравнению с её столетиями. Жизнь смертного эфемерна, как жизнь подёнки.

Доев последний кусочек, она стёрла липкость с большого пальца.

— Тебе нравился фестиваль в детстве?

— Моя семья участвовала в нём только ради островных традиций, — он покрутил шеей, разминая мышцы. — У местных здесь особая связь, и семья моей мамы была частью этого поколениями.

— Я думала, её предки с северо-востока? — спросила она.

Ронин вытянул длинные ноги и закивал.

— Они иммигрировали на остров давным-давно.

— О, понятно, — сказала она. — А как насчёт тебя? Ты участвуешь в фестивале только ради традиций?

Он пожал плечами, хрустнув костяшками.

— Помогал родителям.

Мороженое в желудке Найи заколыхалось, пока она оценивала его напряжённый профиль.

— А не для того, чтобы поклоняться Высшей Богине Моря,