Очень киллерское Рождество - Лайла Фэй

Я смотрю на него выжидающе, а он мычит, размышляя.

— Забавно. Я действительно что-то поджёг, когда мне было семь. Старый садовый сарай моего отца. Я просто хотел развести небольшой костёр, чтобы пожарить зефир, но развёл его слишком близко к сараю, и тот загорелся. Это считается? Я что, психопат?

Его улыбка открытая и искренняя, а глаза наполнены теплом. У меня перехватывает горло, когда я сглатываю. Почему этот мужчина такой привлекательный? Он не должен быть таким. Все убийцы, которых я когда-либо видела на экране, были невзрачными. Может быть, поэтому их и поймали?

— Ты слишком красив, чтобы быть им, — выпаливаю я в отчаянии.

Когда он смеётся, я качаю головой и спешу объяснить:

— Нет, я имею в виду, что ты объективно привлекателен. У древних греков было понятие «kalos kagathos». Это означает «красивый и благотворный», и именно эта идея заключалась в том, что внешне красивый человек не может быть злым. И наоборот — некрасивые люди считались более склонными к преступлениям. Думаю, это до сих пор распространено в нашем обществе. Мы ожидаем, что красивые люди будут хорошими или, по крайней мере, лучше других. Вот почему никто в здравом уме не назовёт тебя психопатом, даже если ты таковым являешься.

Его глаза искрятся от удовольствия.

— Ты считаешь меня красивым. Я тебе нравлюсь.

Моё лицо пылает от смущения, и я отвожу взгляд, стараясь не дать румянцу растечься.

— Нет, я сказала, что ты объективно привлекателен. Это другое.

Он смеётся, издавая низкий и тёплый звук, похожий на ласку. От этого у меня пробегают по спине мурашки.

— Оу, но не существует такого понятия, как «объективно привлекательный». Красота — в глазах смотрящего. Ты увидела меня и сказала, что я красив. Я думаю, что ты прекрасна.

Я фыркаю, смущённая тем, как сильно на меня действует этот странный мужчина.

— Греки, очевидно, ошибались. Ты невыносим, следовательно, ты не можешь быть красивым, и я беру свои слова обратно… Погоди. Что ты только что сказал?

Его глаза кажутся такими тёмными и манящими, когда он смотрит в мои.

— Что ты прекрасна.

У меня пересыхает в горле, и я несколько раз сглатываю, чтобы унять жжение. Роули смотрит на меня с довольным видом. Его лицо — это произведение искусства, от которого я не могу отвести взгляд. Его глаза — два глубоких колодца, и я падаю в них, и, боже, почему наши лица вдруг так близко? Если бы я наклонилась ещё чуть-чуть, то могла бы его поцеловать.

Поцеловать киллера.

Я так сильно отшатываюсь, что сползаю с его колен и униженно, жалко падаю на пол. Роули вскакивает на ноги, чтобы помочь мне подняться, но я отмахиваюсь от него.

— Нет. Не подходи ближе. Я серьёзно.

Он делает аккуратный шаг назад и наблюдает, как я перекатываюсь и извиваюсь, пытаясь подняться с достоинством. Когда я поднимаю взгляд, он ухмыляется.

— Ты поражена моим магнетическим обаянием, не так ли?

Я фыркаю, отворачиваясь, чтобы он не видел моего покрасневшего лица.

— Нет. Я только что вспомнила, кто ты.

Повисает тишина, зловещая и глубокая, и она тянется невыносимо долго, пока я не могу больше этого выносить. У меня покалывает затылок, и внутри что-то сжимается — то ли от страха, то ли от вины. Когда я поворачиваюсь к нему, выражение его лица совершенно нейтральное, вся теплота и интимное веселье исчезают.

У меня возникает нелепое желание извиниться. Но почему? Я ведь ничего обидного не сказал, правда?

Роули кивает, его губы решительно сжимаются в тонкую линию. Он выглядит смертельно серьёзным, и я не понимаю, почему.

— Ты права. Это благоразумно, — говорит он с тихой уверенностью в голосе. — Но я так просто не сдамся.

— Сдашься? Что ты имеешь в виду?

Он улыбается, его тёмные глаза прищуриваются.

— Просто разговариваю сам с собой, мисс пушистые носки. Ну-ка, покажи мне, где ты хранишь свои рождественские принадлежности. Нам ещё дом нужно украсить.

Я стряхиваю оцепенение и смотрю на стол, не притронувшись к своему эгг-ноку. Горло сжимается при мысли о том, как дедушка учил меня его готовить, когда мне было семнадцать. Он тогда позволил мне выпить, сказав, что на горьком опыте убедился, что строгие правила в отношении алкоголя и других веществ не работают.

— Всё должно быть в меру, Пруди, — говорил он. — Если у тебя слишком много правил и ограничений, ты просто нарушишь их все. Так что бери, что хочешь, но не больше, чем положено.

Боже, как я по нему скучаю.

— Пруденс? Ты в порядке?

Интересно, что бы сказал дедушка, узнав, что я помогаю убийце? Проклял бы он меня, сказал бы, что я стала такой же, как моя мать — безнадёжной?

Нет, — укоризненно говорит тихий голос где-то в глубине души. Нет, он бы не стал. Он бы сказал, что рад, что ты сегодня не одна. Он любил тебя и больше всего на свете хотел, чтобы ты была счастлива, помнишь?

Я делаю глубокий вдох, выпрямляюсь и поворачиваюсь. Роули смотрит на меня с тёплым любопытством, и я дарю ему робкую улыбку, смаргивая непролитые слёзы.

— Да, пойдём.

На чердаке пыльно. Я не была здесь больше пяти месяцев с тех пор, как закончила разбирать дедушкины вещи. Бо̀льшую часть его вещей я раздала, оставив только его шерстяное зимнее пальто и старую кожаную куртку, которую он всегда носил осенью на утренние прогулки.

— Подписанные коробки должны быть где-то в глубине, — говорю я Роули, который поднимается по складной лестнице следом за мной, хотя и сказала, что сама достану украшения.

— Тебе лучше остаться здесь, иначе твои пушистые носки станут пыльными, — говорит он, кладя тёплую руку мне на плечо.

Меня бросает в дрожь. Он так часто прикасается ко мне сегодня вечером: сначала угрожая и пытаясь удержать, а потом, что бы это ни было, там на кухне. Но это прикосновение, простое и дружеское, заставляет меня чуть ли не подпрыгнуть. Кажется, я ни разу не прикасалась к человеку с похорон.

— Сколько их там? — спрашивает Роули, перебирая вещи в слабом жёлтом свете одинокой лампочки, свисающей с потолка.

— Возьми только одну коробку, — говорю я, пожимая плечами. — Нам не нужно стараться изо всех сил, просто сделаем минимум, чтобы всё выглядело правдоподобно.

Но когда он возвращается, он тащит две большие коробки.

— Прочь с дороги, пушистые носки. Я вернусь за остальными двумя.