Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

Карета покатилась по дороге обратно в Париж. Дождь усилился, смывая с улиц Версаля последние следы королевского величия.

— Воздух стал невыносимым, Василий Петрович, — прошептала я, чувствуя, как мне физически тяжело дышать в этом городе.

— Дышите глубже, Аннушка. Пока еще можно, — мрачно отозвался муж, глядя на темнеющий горизонт. — Третье сословие сегодня показало зубы. И поверьте моему опыту, теперь они захотят попробовать на вкус настоящую власть. И эту власть они будут брать с кровью.

Мы возвращались в столицу, которая, узнав о клятве своих депутатов, уже начинала закипать. Механизм революции был запущен, и остановить его было уже невозможно.

глава десятая

Глава 10.Сборы и огни города.

Конец июня тысяча семьсот восемьдесят девятого года принес в Париж не только изнуряющую, пыльную жару, но и гнетущее, липкое ожидание неизбежного. После клятвы в Зале для игры в мяч город напоминал закипающий котел с плотно закрытой крышкой.

Наш особняк в Сен-Жерменском предместье, еще недавно служивший блестящим фоном для светских раутов, начал стремительно менять свой облик. Василий Петрович, чья интуиция старого волка никогда его не подводила, действовал быстро и безжалостно.

Утром он вызвал Архипа и отдал приказ, от которого у меня мороз пробежал по коже, несмотря на тридцатиградусную жару.

— Начинай паковать библиотеку, Архип Васильевич, — ровным, лишенным эмоций голосом распорядился граф, стоя посреди своего кабинета. — Возьми самые редкие фолианты: инкунабулы, манускрипты, первые издания Вольтера и Дидро. Те, что я привез из Рима, упакуй в двойной холст. И гобелены... Сними все фламандские шпалеры в главной анфиладе. Всё это отправится ближайшим надежным судном в Неаполь, на нашу виллу.

Я сидела в кресле, сжимая в руках непрочитанную книгу, и смотрела, как Архип, ни о чем не спрашивая, лишь коротко кивнув, отправляется выполнять приказ.

Снятые со стен гобелены обнажили светлые квадраты на шелковых обоях, придав дому вид покинутого, разграбленного гнезда. В коридорах пахло древесной стружкой, воском и пылью — запахами эвакуации. Мы убирали следы своей роскоши, прятали самые ценные активы, готовясь к тому моменту, когда право собственности перестанет здесь что-либо значить.

Вечером, когда стук молотков наконец стих, а Василий Петрович удалился на половину прислуги, чтобы лично проверить качество упаковки ящиков, я осталась одна в нашей гостиной.

Я подошла к высокому, стрельчатому окну, откинула тяжелую портьеру и прижалась лбом к прохладному стеклу.

Передо мной лежал Париж.

Он был прекрасен. В сгущающихся сумерках город зажигал свои огни. Ярко светились окна соседних аристократических особняков, где, вероятно, всё еще подавали ужин на серебряных блюдах и обсуждали последние театральные постановки. Вдали, над темной лентой Сены, высились башни Нотр-Дама, величественные и вечные.

Со стороны это был абсолютно обычный, спокойный летний вечер в столице мира. Город жил своей привычной, элегантной жизнью. Никто не кричал на улицах, не пылали пожары, не стучали барабаны тревоги. Иллюзия нормальности была настолько полной, что на мгновение я засомневалась в собственных знаниях. Может быть, история ошибется? Может быть, король уступит, и всё обойдется без большой крови?

Я медленно опустила ладонь на стекло.

Но почему тогда мне так тяжело дышать?

Мой внутренний компас, настроенный на частоты двадцать первого века, подавал пронзительные сигналы SOS. Этот воздух, кажущийся таким обычным, был отравлен. Он был пропитан невидимыми спорами ненависти, страха и многовековой несправедливости, которые проросли и теперь готовились прорвать брусчатку. Я знала, что за этими освещенными окнами Сен-Антуанского предместья, куда мой взгляд не достигал, люди точат ножи и куют пики. Я знала, что этот прекрасный, беззаботный город — всего лишь мираж, нарисованный на тонком пергаменте, который вот-вот поднесут к огню.

— Тихий вечер, душа моя? — раздался за моей спиной мягкий голос Василия Петровича.

Я вздрогнула и обернулась. Муж подошел ко мне, снял с моих плеч легкую шаль и сам обнял меня, прижимая к своей груди. От него пахло свежими сосновыми досками и сургучом.

— Тихий, — прошептала я, утыкаясь носом в его камзол. — Но это тишина перед бурей. Я смотрю на этот город, Василий Петрович, и мне кажется, что я смотрю на покойника.

Граф тяжело вздохнул, и его пальцы нежно зарылись в мои волосы.

— Вы слишком много берете на себя, Аннушка, — тихо сказал он. — Нельзя спасти то, что само желает погибнуть. Мы не можем остановить эту лавину, мы можем только уйти с ее пути.

— Гобелены упакованы? — спросила я, пытаясь перевести разговор на что-то обыденное, осязаемое.

— Упакованы. И книги тоже. Завтра Архип отправит их с надежным обозом в Марсель, а оттуда морем в Италию. Там им будет безопаснее.

Он отстранился, взял меня за подбородок и заставил посмотреть ему в глаза.

— Я знаю, что вам страшно, Анна. Но я обещаю вам: как только мы уладим последние формальности с нашим швейцарским банкиром, мы уедем отсюда. Я не позволю ни одному волоску упасть с вашей головы. Мы вернемся в Лондон или в Неаполь, куда пожелаете. Только продержитесь еще немного.

Я кивнула, стараясь улыбнуться, но улыбка вышла жалкой. Я прижалась к его груди, слушая ровный, уверенный стук его сердца, и мысленно молилась, чтобы мы успели. Чтобы наш изящный, расчетливый план побега не разбился о слепую ярость толпы, которая уже готовилась разорвать этот тихий, светящийся в ночи город на куски.

глава одинадцатая

Глава11.Зеленая кокарда

Июль тысяча семьсот восемьдесят девятого года обрушился на Париж беспощадным, иссушающим зноем. Каменные мостовые раскалились так, что, казалось, подошвы туфель вот-вот начнут плавиться. Город задыхался в пыли и липком, невыносимом ожидании.

Двенадцатого июля, в воскресенье, этот гнойник наконец прорвало.

Мы сидели в прохладном, затененном кабинете нашего особняка, когда Архип, забыв постучать, ворвался внутрь. Его лицо, обычно невозмутимое, было напряженным.

— Ваше Сиятельство, — он тяжело дышал, словно бежал всю дорогу. — В городе бунт. Настоящий. Король дал отставку министру Неккеру и приказал ему покинуть пределы Франции. На заставах собираются наемные полки — швейцарцы и немцы. Народ говорит, что Версаль готовит резню парижан.

Василий Петрович медленно, очень медленно отложил перо.

Жак Неккер, министр финансов, был единственным человеком в правительстве, которому Третье сословие еще хоть как-то верило. Его отставка означала для толпы одно: двор решил задушить Национальное собрание силой оружия. Мой внутренний историк сглотнул горький комок. Двенадцатое июля. Точка невозврата пройдена.

— Архип, — голос графа был ледяным и собранным. — Заложи легкий выездной экипаж. Без