Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

Июльское солнце пекло немилосердно. Около полудня раздались первые ружейные выстрелы. Дым начал заволакивать площадь. Воздух дрожал от многотысячного, звериного рева. Вскоре к треску мушкетов добавился тяжелый, утробный грохот — восставшие притащили захваченные пушки и начали бить по цепям подъемного моста.Из переулков густо повалили солдаты в синих мундирах-муниципальная гвардия Парижа.Те же лавочники ,только в форме.

Мы смотрели на это безумие несколько часов. У меня пересохло во рту, а пальцы, вцепившиеся в подоконник, побелели.

— Смотрите! — внезапно резко выдохнул граф, убирая лорнет. — Боже правый, этот идиот де Лонэ сдает крепость!

Из-за дыма мы не могли видеть деталей, но огромный подъемный мост Бастилии со скрежетом и грохотом рухнул вниз. И толпа, взвыв так, что у меня заложило уши, хлынула внутрь крепости.

То, что произошло дальше, навсегда перечеркнуло для меня любые романтические иллюзии о Великой французской революции, воспетые Гюго или Дюма. В фильмах моего двадцать первого века революционеры шли в бой с гордыми лицами, под возвышенную музыку, а их враги падали картинно и чисто.

Реальность оказалась омерзительной.

Через некоторое время из ворот крепости вывалилась толпа, волокущая коменданта Бастилии, маркиза де Лонэ. Мы были достаточно высоко, чтобы видеть всё в деталях. Пожилого офицера, который поверил обещаниям сохранить ему жизнь, били со всех сторон. Ему рвали волосы, кололи штыками, плевали в лицо.

— Звери... — прошептала я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Я инстинктивно прижалась к мужу.

Василий Петрович обнял меня за плечи, его лицо стало похожим на гранитную маску. Старый полковник гвардии, видавший кавалерийские рубки Семилетней войны, смотрел на расправу с брезгливым, ледяным презрением профессионального военного к бесчинствующей черни.

Внизу толпа остановилась. Взлетели пики и сабли. Я не видела самого удара, но внезапно раздался дикий, торжествующий вопль сотен глоток.

Из людского моря вверх взмыла длинная железная пика. На ее острие была насажена отрубленная голова маркиза де Лонэ.

Его лицо было искажено предсмертной мукой. Растрепанные седые волосы слиплись от крови, которая густыми, темными каплями стекала по древку пики прямо на руки человека, с гордостью несущего этот страшный трофей.

Но самым страшным была не отрубленная голова. Самым страшным была реакция окружающих.

Люди танцевали вокруг пики. Женщины в изодранных платьях смеялись, указывая на мертвые глаза коменданта. Подростки прыгали от радости, хлопая в ладоши. Они упивались своей жестокостью, они праздновали убийство безоружного старика как величайший подвиг.

Мои колени подогнулись. Желудок свело судорогой. Я, дитя цивилизованного, гуманного века, оказалась совершенно не готова к виду настоящей, первобытной человеческой скотобойни.

— Не смотри, Анна, — Василий Петрович резким движением отвернул меня от окна и прижал мое лицо к своей груди, закрывая мне обзор. Его широкая, теплая ладонь легла мне на затылок. — Не смотри туда.

Он потянулся свободной рукой и плотно задернул тяжелые пыльные шторы, отсекая нас от этого залитого кровью и солнцем уличного кошмара. В комнате стало темно и душно.

Я стояла, вцепившись побелевшими пальцами в лацканы его сюртука, и меня била крупная, неконтролируемая дрожь.

— Вы были правы, Василий Петрович, — хрипло, сквозь слезы выдавила я, уткнувшись в его плечо. — Свобода пахнет кровью. Это не люди. Это демоны.

Граф крепко обнял меня, гладя по спине. В его ровном, спокойном сердцебиении была та самая каменная стена, которая сейчас была нужна мне больше всего на свете.

— Зверь попробовал кровь, Аннушка, — тихо и жестко ответил муж, и в его голосе не было ни иллюзий, ни страха — только абсолютное, безжалостное понимание исторического момента. — Теперь он не остановится, пока не сожрет их всех. И короля, и королеву, и тех самых ораторов, которые его разбудили.Пугачевщина в чистом виде,....

Он слегка отстранился, взял меня за подбородок и заставил посмотреть ему в глаза.

— С этой минуты, Анна, мы никому здесь не доверяем. Париж мертв. Начинается эпоха смерти и страха. И мы приложим все силы, чтобы пережить ее и вернуться домой. Архип! — крикнул граф в сторону дверей, где дежурил камердинер. — Проверь пистолеты,сын мой.. Идем к черному ходу. Нам нужно проскользнуть в Сен-Жермен до наступления темноты.

Мы покинули дом часовщика, когда триумфальное шествие с головами на пиках двинулось в сторону Пале-Рояля. Сказка о просвещенной Европе рухнула для меня окончательно, разбившись о залитую кровью парижскую брусчатку.

глава тринадцатая

Глава 13.Герой старого и нового света.

Конец июля тысяча семьсот восемьдесят девятого года превратил Париж в город, живущий по законам осажденной крепости, где осаждающими были сами горожане. После падения Бастилии власть короля стала номинальной, а реальная сила перешла к вооруженной толпе и тем, кто смог ее хотя бы частично организовать.

Парижская буржуазия, в ужасе от уличных расправ, спешно сформировала Национальную гвардию. И во главе этой новой силы встал человек, чье имя гремело на обоих берегах Атлантики — Жильбер дю Мотье, маркиз де Лафайет.В войне за независимость США он получил популярность невероятную.

Несмотря на хаос, дипломатическая жизнь не замерла окончательно. Посол Разумовский, выполняя свой долг «парадного фасада» Империи, устроил в своем особняке прием. Это был странный вечер: гости пили шампанское, но говорили не о театре, а о баррикадах, и каждый звук с улицы заставлял их нервно вздрагивать.

Мы с Василием Петровичем присутствовали, как всегда, в роли почетных, но неформальных гостей. Я выбрала платье из темно-изумрудного шелка, намеренно избегая излишних кружев и бриллиантов, которые могли бы показаться вызывающими в эти дни.

Маркиз Лафайет появился на приеме в зените своей новообретенной славы и с огромной трехцветной кокардой на треуголке.. Герой Американской революции, «друг Вашингтона», а теперь — главнокомандующий Национальной гвардии Парижа. Ему было тридцать два года. Высокий, элегантный, в синем мундире с золотыми эполетами, он нес себя с такой абсолютной, пьянящей уверенностью в собственной исключительности, что толпа расступалась перед ним, как перед божеством.

В нем не было ни капли того животного уродства и ярости, которыми обладал Мирабо. Лафайет был аристократом до кончиков ногтей, красивым, блестящим нарциссом, искренне верившим, что он один способен примирить монархию со свободой, просто улыбаясь им обеим.

— Смотрите, душа моя, — тихо произнес Василий Петрович, стоя со мной у колонны и наблюдая за триумфатором. — Вот человек, который считает себя укротителем бури.

— И как долго он удержит этот титул? — скептически спросила я, потягивая вино. Моя память подсказывала, что его звезда закатится довольно быстро, когда революция